Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 4. Маргарита Карамазофф (страница 9)

– Несносный тип! – Грета рассмеялась и поудобнее устроилась в его недрах. – Но зато ты молчишь о политике и не требуешь пульта от телевизора.

К полуночи идиллия была полной. Кики, сменив гнев на милость, сладко сопела на подлокотнике, а Грета, укутавшись в плед, поняла: этот Отелло был именно тем, кто ей нужен. Он не обещал достать звезду с неба, но гарантировал идеальную поддержку спины.

Утром она позвонила в магазин тому самому продавцу:

– Алло? Это Грета. Передайте вашему руководству: Отелло просто душка. Но у него совершенно невозможный нрав – он отказывается отпускать меня из дома!

На том конце провода послышался облегченный вздох и едва слышное:

– Главное, чтобы он вас не задушил в объятиях, мадемуазель…

Грета улыбнулась. Жизнь определенно наладилась, ведь теперь дома ее ждал тот, кто умел хранить ее секреты и ни разу не попросил переключить канал с мелодрамы на футбол.

Прошла неделя. Грета начала замечать, что ее «идеальному мущине» чего-то не хватает.

– Кики, посмотри на него, – обратилась она к кошке, которая как раз пыталась попробовать на вкус одну из бархатных кисточек дивана. – Он выглядит одиноким. Ему нужна муза. Что-то светлое, высокое, способное озарить его суровую натуру.

Решение пришло мгновенно. Грета накинула на плечи боа из страусиных перьев, водрузила на голову недавнюю покупку – шляпку в виде перевернутой чайной чашки – и снова отправилась в мебельный салон.

Знакомый продавец, увидев ее на пороге, невольно схватился за край стола, но тут же взял себя в руки и изобразил на лице готовность к любому безумию:

– Мадемуазель Грета! Отелло… с ним все в порядке? Надеюсь, он не проявил излишнюю ревность?

– О, он само совершенство! – воскликнула она, театрально приложив руку к сердцу. – Но он тоскует в сумерках. Мне нужен торшер! Но не просто лампа на палке, а эфирное создание, которое будет стоять подле него, как верная Дездемона, и изливать мягкий, всепрощающий свет на его темный бархат.

Они провели три часа в отделе освещения. Грета отвергла «слишком приземленные» абажуры и «чересчур вульгарные» хрустальные люстры. Наконец, ее взгляд упал на изящный торшер на тонкой позолоченной ножке с огромным воздушным абажуром из плиссированного шелка цвета слоновой кости, украшенным крошечными жемчужинами.

– Вот она! – просияла Грета. – Посмотрите, какая осанка! Какой чистый, невинный взгляд! Она будет усмирять его бури одним своим присутствием.

Когда торшер доставили и установили рядом с диваном, композиция стала завершенной. Грета выключила основной свет и замерла в восторге. Теплый луч Дездемоны ласково скользил по «плечам» Отелло, и казалось, что диван стал выглядеть еще внушительнее и дороже.

– Ну вот, теперь у нас настоящая семья, – прошептала Грета, устраиваясь между ними с томиком поэзии.

Она знала, что завтра ей, возможно, захочется купить консоль, которая станет их «незаконнорожденной дочерью», или ковер, который будет «коварным Яго», плетущим интриги под их ногами. Но сегодня в ее квартире царил абсолютный, безукоризненный мир.

Продержался этот мир недолго. Грета решила, что ей нужен антикварный секретер с тайным отделением для писем, которые она никогда не отправит. После покупки такой мебели в антикварной лавке и водружения ее в угол пространство вокруг Отелло и Дездемоны пошло рябью, словно в пруд бросили пачку конфетных фантиков.

Вишневый секретер обладал поистине скверным характером: он скрипел ровно в три часа ночи, имитируя кашель чахоточного поэта, и категорически отказывался открываться, если Грета была одета в современный шелковый халат. Ему требовался пиетет, кружева и, как минимум, тоска во взгляде.

– Ты только посмотри на этого сноба, Кики! – шептала Грета кошке, водружая на голову напудренный парик. – Он требует драмы. Он помнит времена, когда письма писали гусиными перьями, а не этими вульгарными пальцами по стеклу смартфона.

Вскоре Грета заметила, что каждый предмет в ее доме начал диктовать свои правила хрономиража. Стоило ей присесть на Отелло, как в голове всплывали монологи о роковой страсти. Но стоило подойти к зеркалу в прихожей, как она видела в отражении не себя, а томную графиню с мушкой на щеке, ожидающую карету к подъезду.

Грета с упоением включилась в эту игру. Утром она пила кофе, кутаясь в соболя и воображая себя изгнанной княгиней – этого требовал строгий комод в стиле северного модерна. Днем она облачалась в кринолин, чтобы просто пройти мимо секретера и получить «разрешение» достать из его недр флакончик духов. Весь ее дом стал порталом в жизни, которые она не успела прожить, а сама Грета – коллекционером призрачных ощущений.

Однако «мебельный запой» подошел к финалу так же внезапно, как и начался.

Однажды утром, запутавшись подолом пышного платья в резной ножке Отелло и чуть не опрокинув на себя Дездемону, Грета замерла. В зеркале на нее смотрела уставшая женщина в пыльном парике, окруженная молчаливыми кусками дерева, которые, при всей своей «духовности», не могли даже подать ей чашку чая.

– Боже мой, – выдохнула она, сбрасывая с головы напудренную конструкцию. – Я же просто задыхаюсь в этом музее! Отелло, ты прекрасен, но ты… бревно. Натуральное, лакированное бревно!

Она вскочила, распахнула шторы, впуская в комнату шумный, вульгарный и такой живой город. Магия моментально испарилась. Секретер снова стал просто шкафом с тугим замком, а торшер – осветительным прибором с марким абажуром.

Хватит с нее мебельных романов и призрачных признаний. Грете до смерти захотелось чего-то настоящего: запаха дорогого парфюма, хруста свежих купюр и, самое главное, живого взгляда, полного восхищения.

– Кики, собирайся! – скомандовала она, влезая в свои самые дерзкие туфли на шпильке. – Нам нужно проветриться. Где-то там, в дебрях этого города, наверняка заждался мой принц на белом мерседесе. Или хотя бы на очень приличном скакуне!

Она бросила последний взгляд на Отелло, который теперь казался ей лишь удобной подставкой для сумочки, и, сияя новой, еще более безумной идеей, выпорхнула за дверь.

Похоронная романтика

Мадемуазель Грета, чья жизнь обычно напоминала взрыв красок, на похороны явилась все-таки в траурном черном. Гости зашептались: королева эпатажа изменила себе?

Но присмотревшись, мужчины начали неловко поправлять галстуки. Черный шелк не скрывал скорбь – он бесстыдно облегал каждый изгиб ее фигуры, превращая похоронную процессию в дефиле. Тончайшая ткань струилась по телу живой тенью, а кружевные рукава лишь подчеркивали хрупкость образа, за которым скрывался вызов.

Ее лицо пряталось за полями монументальной шляпы. Черная вуаль, точно дымка, отсекала лишние взгляды, шепча: «Никто не узнает, Грета, о чем ты думаешь на самом деле».

В руках женщина сжимала клатч с серебряным черепом на застежке – эта безделушка словно подмигивала смерти, намекая на тщетность бытия. Завершал ансамбль кулон-гробик на шее: «Не бойтесь, – кокетничал он, – я просто заигрываю с бездной».

Грета нервно поправила локон. Взгляд метался от гроба к ограде, пока не зацепился за табличку: «Рвать цветы разрешено только на своих могилах». Углы губ дрогнули в мимолетной улыбке, но мысли тут же вернулись к земному: «Боже, а я покормила кошку?»

Пока священник монотонно вещал о вечном покое и свете веры, Грета склонилась к подруге.

– Посмотри, какой он красавчик в этом костюме, – прошептала она, не отрывая глаз от покойного. – Выглядит свежее, чем половина гостей на свадьбах. На самом деле, он счастливее нас: ушел молодым и стильным, так и не узнав, что такое старость и немощь.

Подруга метнула на нее испепеляющий взгляд, взывая к остаткам приличий, но Грету было не остановить.

– Интересно, чем он занят ТАМ? – шептала она. – Уверена, уже выбивает у архангелов разрешение на бар и диджей-сет, чтобы мы тут не кисли.

Когда над кладбищем поплыли первые всхлипы, Грета внезапно сорвалась на крик:

– О господи! Нет! Он так и не узнал, как сильно я его обожала!

Она бросилась к гробу с грацией раненой пантеры, едва не опрокинув лакированное дерево. Толпа ахнула.

– Мадемуазель, держите себя в руках! Здесь вам не театр! – донесся чей-то возмущенный бас.

Но Грета уже вошла в раж. Ее голос, вибрирующий и глубокий, разносился над могилами:

– Я ведь говорила ему: будь смелее, открывайся миру! Да я бы на край света с ним пошла, если бы он хоть раз набрался храбрости меня позвать!

– Скорее уж, она бы пошла за его наследством, – ядовито процедил кто-то из толпы.

Игнорируя шпильку, Грета пала на колени. Она обхватила гроб так страстно, будто пыталась выманить покойника обратно в мир живых.

– Ты был моим единственным! – стонала она в холодное дерево. – Просто ты, глупец, об этом так и не догадался!

В этот драматический момент порывистый ветер бесцеремонно задрал подол ее шелкового платья. Мужчины в первых рядах дружно закашлялись, не зная, куда деть глаза, но Грете было плевать на конфуз. В ее голове уже разворачивался другой сценарий – идеальные похороны «от мадемуазели Греты».

В ее мечтах этот унылый погост превращался в венецианский карнавал. Вместо пыльных черных пиджаков – калейдоскоп перьев, страз и шелка. Вместо скорбного молчания – звон бокалов с ледяным шампанским, флирт и дерзкий смех, ведь лучший способ почтить жизнь – это прожить ее на полную катушку прямо у края могилы.