Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 4. Маргарита Карамазофф (страница 7)

– Благодарю, кудесник! – Грета величественно кивнула врачу и тут же повернулась к стене. – Слышишь, мой принц? Я готова!

Словно в ответ, из-за обшивки донесся отчетливый, дробный перестук. Психиатр замер, приподняв бровь. Звук был слишком ритмичным для обычного оседания здания.

– Вы это слышали? – Грета торжествующе обернулась. – Он аплодирует! Он в восторге от моего образа!

Доктор подошел к стене и приложил ухо к обивке. Треск повторился – сухой, деловитый, совсем не похожий на нежный шепот призрачного ловеласа. Психиатр слегка нахмурился, а затем его лицо осветилось пониманием.

– Мадемуазель, – мягко произнес он, – боюсь, ваш Аполлон… несколько меньше ростом, чем бог красоты. И, судя по звукам, у него… лапы.

– О чем вы? – Грета замерла, прижав ладони к алым губам.

– В стенах нашего старого корпуса давно живут мыши. А судя по настойчивости этого «флирта», за обшивкой завелся очень деятельный грызун, который сейчас пытается прогрызть себе путь к вашему свадебному ужину.

На мгновение в палате воцарилась тишина. Грета смотрела на стену, затем на свои накрашенные губы, а потом – на доктора. Секунда, вторая… и вдруг по палате разлился тот самый звонкий, искренний смех, который был заразительнее любой болезни.

– Мышь! – хохотала она, приседая в глубоком реверансе перед стеной. – Мой принц – полевая мышь с телом Аполлона! Доктор, вы только представьте, какая это экономия на провизии!

Она снова закружилась по комнате, и ее простыня-шлейф взметнулась в воздухе.

– Ну и пусть мышь! Зато какая харизма! Зато какая настойчивость! В конце концов, в мире, где огромные кошки правят людьми, разве не логично, что принцессу в сумасшедшем доме должен спасать влюбленный мышонок?

Доктор смотрел на нее с искренним восхищением. В этом стерильном мире лекарств и диагнозов мадемуазель Грета была единственным существом, которое умело превращать серую пыль и шорох вредителей в чистое, незамутненное золото сказки.

– Вы неисправимы, мадемуазель, – улыбнулся он.

– Я просто счастлива, доктор, – ответила она, посылая воздушный поцелуй стене. – А для счастья, как известно, справка не нужна. Хотя с ней, признаться, гораздо спокойнее!

Вечер в лечебнице опустился мягко, как кошачья лапа. Доктор уже давно ушел, а Грета, сияя своими новыми алыми губами, сидела на краю кровати и вела светскую беседу с «Аполлоном».

– Знаешь, мой дорогой, – доверительно шептала она стене, – доктор считает, что ты мышь. Но мы-то с тобой знаем правду. Ты просто выбрал самый надежный камуфляж! В этом мире опасно быть богом красоты, гораздо спокойнее шуршать за плинтусом и подслушивать чужие секреты.

В ответ из стены донеслось энергичное «хрусть-хрусть».

– Вот именно! – торжествующе воскликнула Грета. – Ты абсолютно прав! Мущина должен быть прежде всего решительным.

Она встала и подошла к окну. Снаружи, в свете фонарей, кружились крупные хлопья снега, похожие на пух тех самых гигантских кошек из книги. Грете вдруг показалось, что мир за пределами ее палаты – это огромный, нелепый театр, где люди слишком серьезно играют свои скучные роли. Они боятся ворон, боятся тишины, боятся выглядеть глупо. А она – она была свободна.

– Аполлон! – позвала она, постучав костяшками пальцев по обивке. – Если ты действительно решительный герой, то сегодня мы сбежим. Не из больницы, нет… Это слишком банально. Мы сбежим из реальности!

Она взяла оставленную доктором помаду и прямо на стене, поверх мягкой ткани, нарисовала крошечную дверь. Затем приставила к ней ухо. Ей почудилось, что за стеной затихло не только шуршание, но и само время.

– Знаешь, – тихо произнесла она, – в книге про кошек все закончилось тем, что люди сдались красоте. А я не сдамся. Я сама стану красотой.

В этот момент в коридоре загремели тележки с ужином – железный, лязгающий звук, предвестник таблеток и сна без сновидений. Но для Греты это был звук фанфар. Она выпрямилась, поправила свою простыню-шлейф и замерла в центре палаты.

Когда санитар заглянул в комнату, чтобы оставить поднос, он увидел странную картину: мадемуазель Грета, с ярко-красным ртом и сияющими глазами, стояла в балетной позиции, протягивая руку к стене, на которой была нарисована кривая дверца.

– Опять вы за свое, мадемуазель? – буркнул он, ставя кашу на стол. – Ужин приехал.

– Вы ошибаетесь, – ответила она с невыразимым достоинством. – Ужин приехал к вам. А ко мне… ко мне приехала вечность.

Она повернулась к нему спиной и сделала шаг к стене. И в ту же секунду из-за обивки выскочил настоящий, живой мышонок. Он на мгновение замер у ее ног, блеснул глазками-бусинками и юркнул в крошечную щель у самого пола.

Грета рассмеялась. В этом смехе не было ни капли безумия – только чистый восторг человека, который увидел чудо там, где остальные видели лишь грызуна.

– До завтра, Аполлон! – крикнула она вслед мышонку. – Завтра мы обсудим проект нашего замка из сыра и облаков!

Она уселась за стол, взяла ложку и с аппетитом принялась за кашу, чувствуя себя самой счастливой женщиной во Вселенной. Ведь какая разница, где ты находишься, если в твоей сумочке есть помада, в стене живет бог, а в голове – целый мир, в котором кошки носят тюль, а принцы умеют пролезать сквозь игольное ушко?

Однако через пару дней идиллия Греты была разрушена бесцеремонным скрежетом дверных петель. В ее личное королевство, в ее священный чертог, где каждый атом воздуха был пропитан предсвадебной лихорадкой, внесли вторую кровать. А потом и ввели Ее.

Это была блондинка. Причем из тех самых «эталонных» блондинок, которых Грета презирала всем своим существом. У новой соседки были такие светлые и гладкие волосы, что они казались отлитыми из дешевого пластика, а ее голубые глаза смотрели на мир с той пугающей пустотой, в которой не за что было зацепиться даже самому опытному домовому.

Грета замерла со своей алой помадой в руке, напоминая застигнутого на месте преступления живописца.

– Только не это, – прошипела она, обращаясь к стене. – Слышишь, Аполлон? Нам подкинули моль. Стерильную, выстиранную с хлоркой моль!

Блондинка даже не удостоила Грету взглядом. Она молча положила на кровать идеально сложенную стопку белоснежных платков и принялась расправлять простыню так тщательно, будто от отсутствия складок зависело вращение планет.

– Вы нарушаете композицию! – не выдержала Грета, выступая вперед. – Здесь, в этом углу, запланирован фуршет. Ваша кровать мешает логистике свадебного кортежа. И вообще, светлые волосы притягивают отрицательную энергию и распугивают благородных духов!

Моль медленно повернула голову. На ее лице не отразилось ни тени страха, ни даже любопытства.

– Здесь больница, – произнесла она голосом, в котором было столько же эмоций, сколько в инструкции к аспирину. – Стены должны быть чистыми. Зачем вы испортили их красным жиром? Это негигиенично.

Грета пошатнулась, словно ее ударили наотмашь. «Негигиенично»?! Назвать портал в мир Аполлона «красным жиром»?!

– Это не жир, это – страсть! – Грета вскинула подбородок. – Но откуда вам знать, милочка? У вас в голове наверняка вместо мыслей – розовый сахар и правила стирки синтетики. Мой жених, который сейчас внимательно слушает нас из-за этой стены, глубоко оскорблен вашим присутствием. Он терпеть не может женщин, которые пахнут мылом больше, чем тайной!

В стене, как назло, воцарилась гробовая тишина. Мышонок Аполлон, видимо, тоже пребывал в культурном шоке от новой соседки.

– Видите? – Грета с торжеством указала на стену. – Он замолчал. Вы его напугали своей посредственностью! Блондинки в этом здании всегда приносят одни беды: сначала они отбирают внимание врачей, а потом начинают требовать, чтобы все вокруг перестали видеть единорогов и начали видеть пододеяльники!

Блондинка ничего не ответила. Она просто достала из тумбочки маленькое зеркальце и принялась расчесывать свои идеальные волосы. Грета поняла: война объявлена. И в этой войне ее главным оружием будет не логика, которой у Моли было в избытке, а чистое, незамутненное безумие, перед которым пасуют любые инструкции.

Действовать нужно радикально. Если блондинка пришла сюда со своим уставом и стерильностью, значит, палата должна превратиться в место, где здравый смысл совершает коллективное самоубийство.

– Аполлон, любовь моя, не обращай внимания на эту бледную немочь! – громко провозгласила Грета, обращаясь к нарисованной на стене двери. – Она всего лишь декорация, реквизит для нашей великой пьесы!

Моль даже не моргнула. Она продолжала расчесываться с таким видом, будто находилась в вакууме. Это хладнокровие бесило Грету больше, чем если бы соседка начала кусаться.

– Кстати, о женихе! – Грета внезапно замерла и с сочувствием посмотрела на блондинку. – Вы ведь знаете, что в этой палате до вас жила одна… ну, тоже очень светленькая. Бедняжка. Она так любила чистоту, что в итоге вымыла саму себя до полной прозрачности. Аполлон до сих пор находит ее локоны в углах. Говорит, они ужасно щекочут ему пятки, когда он выходит по ночам на охоту.

Моль на секунду замерла, ее рука со щеткой зависла в воздухе.

– Это антинаучно, – отчеканила она, но в ее голосе впервые прорезалась тонкая, едва заметная трещина.

– Наука пасует перед страстью! – взвизгнула Грета и пустилась в дикий танец вокруг кровати соседки. – Знаете, почему Аполлон выбрал именно меня? Потому что я яркая! А блондинки для него – как пресный гарнир. Он использует их волосы, чтобы вить гнезда для своих сумасшедших соловьев.