Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 3. Принц где-то рядом (страница 9)

Магазин назывался «Шепот кружев», хотя, судя по ценам и плотности выставленного шелка, он скорее истошно вопил о грехопадении. Колокольчик над дверью звякал с деликатностью профессионального должника, будто заранее извиняясь за то, что сейчас произойдет с вашим кошельком.

Воздух здесь был густ от смеси дорогого парфюма и феромонов отчаяния: их источали мужчины, затащенные сюда в качестве «спонсоров». С видом обреченных исследователей они пытались расшифровать инопланетные иероглифы на крошечных бирках.

Ассортимент напоминал выставку достижений текстильной инженерии. Бюстгальтеры здесь были способны поднять не только самооценку, но и, кажется, средний уровень IQ в радиусе метра. Трусики варьировались от целомудренного «бабушка одобрит» до провокационной «ниточки, затерявшейся в смысле бытия». Последние обычно висели на золоченых плечиках и стоили как подержанный седан.

В примерочных творилась магия. За тяжелым бархатом штор слышались вздохи и тихие проклятия в адрес застежек, придуманных явно кем-то, кто глубоко ненавидит человечество. Зеркала же обладали коварным свойством: они безбожно льстили, делая ноги бесконечными, а взгляд – таким, будто вы уже точно знаете, кто сегодня лишится сна.

Упаковка была отдельным ритуалом. Шелк бережно пеленали в папиросную бумагу, брызгали духами и укладывали в пакет с золотым тиснением. Покупательница выходила на улицу с ощущением, что несет не белье, а детонатор, способный подорвать основы морали в отдельно взятой спальне.

Грета, собрав волю в кулак, переступила порог. Она замерла, как ребенок в лавке сладостей, ослепленная блеском атласа.

– О господи! – выдохнула она, остановившись перед витриной. Модель с прозрачными вставками явно строила ей глазки. – Это же форменное безумие! Как я это надену? Я же живой человек, а не столичная манекенщица!

В этот момент к ней подплыла консультант. У нее были глаза цвета первородного греха и осанка великого инквизитора. Она скользила по залу, безошибочно определяя размер груди сквозь пуховик, будто обладала рентгеновским зрением.

Минуту назад она всучила одной даме комплект «цвета шампанского, которое пьют на борту частного джета, летящего в сторону заката». Именно так она и выразилась, явно цитируя учебник по люксовому маркетингу для особо впечатлительных. Комплект состоял из трех полосок атласа и честного слова дизайнера, а стоил дороже пожизненного запаса белья среднестатистической женщины.

Продавщица улыбнулась, излучая опасную уверенность сирены:

– Мадемуазель, это создано именно для того, чтобы перестать быть собой и стать легендой! Прошу вас, примерьте, это перевернет ваш мир.

Грета, хоть и колебалась, возражать не посмела – инквизиторам не отказывают. В кабинке она уже чувствовала себя решительной женщиной, собравшейся переписать историю своего личного фотоальбома. В сложенном виде комплект занимал места меньше, чем носовой платок, но по цене приравнивался к девизу «в этом месяце мы не покупаем туфли».

Задернув бархатную штору с таким видом, будто она задраивает люк в батискафе, Грета обратилась к зеркалу. Зеркало ответило мягким, коварным мерцанием – освещение здесь было настроено так, что харизма прорезалась бы даже у садового гнома.

Процесс облачения напоминал сеанс экзорцизма вперемешку с продвинутой йогой. Грета изгибалась, пытаясь попасть конечностями в хитросплетения шелковых тенет, то и дело замирая и прислушиваясь, не слышит ли весь бутик ее сдавленное пыхтение. Наконец, когда все стратегически важные детали были водружены на места, наступил момент истины.

Белье было не просто смелым – оно было объявлением войны общественной морали. Бюстгальтер с ядовито-розовыми кружевами обнимал грудь так плотно, будто шептал: «Ну что, крошка, теперь ты понимаешь, почему на нас смотрят?»

Тонкие золотистые цепочки, дерзко сползающие по плечам, позвякивали, как кандалы очень дорогой куртизанки. А трусики из прозрачного тюля, щедро усыпанные стразами и игривыми рюшами, обвивали бедра с такой легкостью, будто их единственной целью было немедленно потеряться в пространстве.

Грета достала смартфон.

– Ну же, детка, покажи им всем, что такое настоящая драма, – прошептала она своему отражению, принимая позу «утомленная роскошью цапля».

Для начала Грета попробовала классический «взгляд роковой женщины, которая только что выпила яд, но передумала умирать». Она выпятила нижнюю губу так решительно, что та едва не коснулась объектива, и затаила дыхание. Щелчок. На экране появилось нечто, напоминающее обиженного ламантина.

– Боже, это свет! Это все проклятый свет! – запричитала она, начиная неистово вращаться вокруг своей оси в поисках «того самого» ракурса.

Она встала на цыпочки и опасно прогнулась в пояснице, выставив бедро с такой силой, будто пыталась отпихнуть им невидимого навязчивого поклонника. Она подняла телефон высоко над головой, ловя тот самый «ангельский» ракурс, при котором лицо кажется изящнее. Чтобы подчеркнуть порочность кружев, Грета решила добавить в кадр «загадочную дымку» и начала интенсивно дышать на зеркало, превращая примерочную в филиал туманного Альбиона.

В следующую минуту она уже пыталась сделать селфи через плечо, чтобы запечатлеть коварную геометрию спинки. В этот момент ее поза напоминала человека, пытающегося рассмотреть на себе клеща в труднодоступном месте. Закусив губу и прикрыв один глаз, Грета замерла в экстазе самолюбования.

– Да, Грета, да! Ты – чистый соблазн, ты – пожар в библиотеке! – шептала она, делая сороковой дубль.

В самый пик самопрезентации, когда она уже почти решилась на позу «выброшенная на берег русалка», из-за шторы донесся вежливый, как приговор, голос продавщицы:

– Мадемуазель, вам не нужна помощь с застежками? А то у вас там такой шорох, будто вы боретесь с осьминогом…

Грета застыла с поднятой ногой и телефоном в зубах – она как раз освобождала руку для эффектного жеста. Упоминание осьминога мгновенно воскресило в памяти ее фиаско в китайском ресторанчике. Мадемуазель поняла: либо она выходит отсюда королевой, либо самовозгорается от стыда прямо на ворсистом ковре. Разумеется, она выбрала третье – сделала еще один кадр, на котором из-за испуга у нее получилось лицо женщины, внезапно осознавшей, что она не выключила утюг в 1998 году.

Покрутившись еще немного, Грета почувствовала, что готова покорить если не мир, то как минимум ближайшее отделение почты. «Пора выходить и показать всем, на что ты способна!» – подзадоривала она себя, готовясь к триумфальному выходу.

Но тут в ее воспаленном мозгу вспыхнула мысль о кошке Кики. Представив, как целомудренная питомица взирает на этот триумф текстильного разврата, Грета впала в истинную истерику. Моральный облик в глазах кошки был поставлен под удар.

– О боже! Что подумает Кики?! – воскликнула она и, забыв, что на ней из одежды только «честное слово дизайнера» и пара цепочек, выскочила из примерочной с паникой в голосе. – Бедняжка не переживет такого удара по своей психике!

Продавщица, наблюдая за этим всплеском экзистенциального ужаса перед кошкой, лишь тонко улыбнулась:

– Мадемуазель, ваш питомец вряд ли оценит тонкость работы, но вот соседи… соседи однозначно подпишутся на все ваши обновления.

Грета замерла. В голове внезапно прокрутилась кинолента ее бытия: вот она в своей спальне, вот окна нараспашку, вот она – в чем мать родила и фисташки купила – дефилирует мимо незашторенного окна. В памяти всплыл образ гадкого мальчишки из дома напротив, который вечно дежурил у подоконника с видом юного натуралиста.

Однако, вопреки ожиданиям, ее не бросило в холодный пот. Напротив, внутри закипело нечто игривое, коварное и совершенно не соответствующее статусу «ранимой мадемуазели». Она вдруг решила: раз уж природа наградила ее такой впечатлительностью, пора превратить ее в оружие массового поражения.

Грета на мгновение закрыла глаза, рисуя в воображении театральную сцену своей спальни. Вот она в полумраке, под ласковым светом лампы, медленно расправляет этот порочный шелк. Ткань скользит по коже, как лепестки цветов, сорванные весенним ураганом страсти. Она знает – там, в густой тени за окном, затаился зритель. И это знание не пугало, а действовало лучше любого эспрессо, придавая движениям хищную уверенность.

С легкой, почти демонической улыбкой на губах, она представила, как начинает свой приватный перформанс. Каждый жест – выверенная загадка, каждый поворот головы – вызов общественной морали. Отражение в зеркале больше не напоминало ламантина; теперь оно подмигивало ей, превращая Грету в богиню обольщения, сошедшую с холстов, которые обычно запрещают показывать детям.

– О боже! – воскликнула Грета, резко катапультировавшись из своих фантазий в реальность. – Теперь я наконец-то поняла, почему так резко подорожали квартиры в той многоэтажке напротив! Какой кошмар! Просто невозможно поверить, что такие рыночные механизмы действуют прямо у меня под боком!

Продавщица застыла, тщетно пытаясь отыскать связь между кружевными трусиками и волатильностью рынка недвижимости. Грета, заметив ее замешательство, густо покраснела, но тут же взяла себя в руки и, поправив воображаемую корону, выдала:

– Хорошо, я беру этот… арсенал. Знаете, нижнее белье – оно как мущина: главное, чтобы не раздражало.