Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 3. Принц где-то рядом (страница 8)

Губы мадемуазель накрасила с таким фанатизмом, что они затмили бы самую спелую смородину. «Ну же, поцелуйте меня!» – безмолвно, но требовательно вопиял этот алый манящий рот. Взгляд Греты лучился надеждой, а каждая складка ее платья транслировала миру: сегодня – тот самый день, когда мечты обязаны стать реальностью.

В приемный покой она вплыла с грацией примы-балерины, по ошибке зашедшей в обитель хлорки и бахил. Очередь застыла. Пациенты поразевали рты, а фикусы в кадках, казалось, вытянулись в рост, пытаясь заглянуть в ее дерзкое декольте.

Грета узнала у регистраторши – женщины с лицом суровым и обжигающим, как неразбавленный спирт, – что «Доктор Ах!» принимает в порядке очереди. Но мадемуазель знала, что принцессы в очередях не гниют. Стоять за блондинкой с забинтованным пальцем было выше ее достоинства. Нужно было действовать радикально.

– О, этот воздух… он слишком плотный, слишком… медицинский! – прошептала она, изящно прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу.

Грета выждала ювелирный момент. Стоило двери кабинета приоткрыться, явив миру безупречный профиль врача и ослепительную белизну его накрахмаленного халата, как она подала сигнал:

– Я угасаю… как свеча на ветру! – вскрикнула она чуть громче, чем того требовали приличия и здравый смысл.

Ее обморок был шедевром хореографии. Она не просто рухнула – она картинно «стекла» на руки опешившего охранника, заранее выбрав траекторию поближе к свету. В процессе падения юбка коварно и «совершенно случайно» взметнулась выше кружевной подвязки, открывая вид, способный вызвать аритмию даже у покойника.

Закинув голову и обнажив изящную линию шеи, Грета замерла в томительном ожидании. Сквозь крошечную щелочку прикрытых век она бдительно следила: бросится ли «Доктор Ах!» к ее ногам или придется идти на второй дубль с более надрывным стоном. В ее воображении он уже приникал к ней для искусственного дыхания «рот в рот», и от этой мысли щеки мадемуазели вспыхнули натуральным румянцем, завершая образ бездыханной нимфы.

Второй дубль не понадобился: охранник на руках втащил «тело» в святая святых. Вблизи доктор оказался еще опаснее для девичьего сердца: выразительный взгляд и улыбка, способная растопить арктические льды, мгновенно превратили Грету из актрисы в преданную фанатку.

Мадемуазель, все еще пребывая в экстазе от собственного перформанса, принялась живописать свои «страдания». Каждое слово «боль» она произносила с такой хрипотцой и придыханием, будто жаловалась не на мигрень, а на невыносимую тяжесть бытия в теле греческой богини.

Доктор, тщетно пытаясь удержать дистанцию и остатки врачебной этики, обнаружил, что пациентка приблизилась к нему слишком близко. Грета уже почти вплотную притерлась к его стетоскопу, ни на секунду не сомневаясь: перед ней – Тот Самый. Она подалась вперед, игриво поймала пальчиками холодную головку прибора и прошептала, глядя врачу прямо в душу:

– Знаете, доктор, большинство мущин – как стетоскопы. На шее висят. Молю, пропишите мне что-нибудь! Когда я вас вижу, мое сердце отбивает неистовое фламенко!

«Доктор Ах!», не привыкший к столь стремительным штурмам, на мгновение лишился дара речи. Его замешательство Грета тут же истолковала как ответную вспышку страсти. Воодушевленная, она наклонилась еще ниже, едва не опрокинув на доктора свою шляпку-крест:

– Или, может быть, что-нибудь для нервов? Они совершенно барахлят в вашем присутствии! Мысли путаются, пульс зашкаливает!

Врач, изо всех сил стараясь не расхохотаться в лицо своей «музе», ответил с едва уловимой иронией:

– Мадемуазель, я могу выписать вам успокоительное, но боюсь, вашему сердцу оно противопоказано.

Грета, чувствуя, что финал ее драмы близок к апогею, зажмурилась и воскликнула с надрывом:

– О, я не хочу успокаиваться, я хочу чувствовать! Я хочу жить каждым ударом пульса, каждой эмоцией!

В этот момент в кабинет заглянула медсестра. Увидев алое платье, задравшиеся колготки со стетоскопами и пылающее лицо Греты, она не выдержала и прыснула. Для нашей героини этот смешок стал «знаком свыше» – она тут же признала в вошедшей союзницу по амурным делам.

– Вы ведь тоже это ощущаете, правда? – с азартом воскликнула Грета, обернувшись к медсестре. – Этот воздух! Он буквально наэлектризован страстью!

Сестра, уже не скрывая смеха, невозмутимо ответила:

– Мадемуазель, это не страсть. Это всего лишь кондиционер барахлит.

Грета на мгновение прикрыла веки, и ее разум тут же захлестнула буря, словно океанская волна, решившая штурмовать берег. Реальность поплыла. Строгий белый халат врача начал трансформироваться, истончаться и таять, пока не превратился в сияющее облако. Из этого тумана, перебирая копытами, возник великолепный белый конь с гривой, отливающей лунным серебром.

Сам «Доктор Ах!» обернулся сказочным принцем, чья аура магнетически манила в заоблачные дали. Его глаза сверкали загадочным огнем, а едва заметная улыбка сулила каскад запретных удовольствий.

Грета почувствовала, как давление подскочило до отметок, несовместимых с жизнью, когда принц протянул к ней руку. В этом мире грез холодные скальпели и острые шприцы капитулировали перед нежностью поцелуев, а сухие диагнозы рассыпались, становясь страстными признаниями. Она вдруг осознала великую истину: медицина и любовь – это две стороны одной медали, и каждое прикосновение врача – не что иное, как исцеляющая магия.

Когда Грета выпорхнула из кабинета, она прижимала заветный листок к груди так, словно это был подлинник сонета Шекспира, начертанный кровью автора. Доктор небрежно черкнул там нечто неразборчивое – для обычного фармацевта это означало «витамины B12 и покой», но для Греты это был зашифрованный папирус, вызывающий дрожь в коленях.

– «B12»… – прошептала она, прислонившись пылающей щекой к ледяному кафелю. – Это значит… это может значить что угодно! Двенадцать месяцев ожидания? Двенадцать знаков зодиака, благословивших наш союз? Двенадцать подвигов, которые он совершит ради меня?.. Как же он смел и глубок в своих латинских недомолвках!

Ее глаза затуманились влажным блеском. Поглощенная расшифровкой сакральных смыслов в завитках букв, мадемуазель не заметила, как свернула в технический коридор. Воздух здесь внезапно утратил стерильность, став тяжелым и влажным; вместо тонких духов потянуло хозяйственным мылом и раскаленным металлом.

– Аптека здесь, – выдохнула Грета, толкая тяжелую дверь. – Тайная лаборатория страсти!

Но вместо аптечного прилавка она угодила в недра гигантской прачечной. Из густого пара, словно грозный бог из облаков Олимпа, вынырнула массивная фигура в синем комбинезоне. Это был инженер по вентиляции. В данный момент он вел яростный бой с заклинившим вентилем; его лицо приобрело пунцовый оттенок, а вздувшиеся мышцы рук угрожали окончательно разорвать ткань спецовки.

Грета мгновенно идентифицировала незнакомца как аптекаря, но в ту же секунду перекрестила его в Геркулеса, совершающего свой тринадцатый подвиг. Утонченный «Доктор Ах!» тут же поблек в ее памяти, не выдержав конкуренции с этой первобытной мощью.

– Боже! – вскрикнула мадемуазель, картинно хватаясь за декольте. – Какая экспрессия! Доктор, к чему эти маски? Вы решили сменить амплуа и затеяли ролевую игру в простого рабочего?

Геркулес, сжимавший в руках чудовищных размеров разводной ключ, оцепенел.

– Слышь, мамзель, – прохрипел он, – ты откуда тут выплыла? Здесь трубы рвет, не видишь?!

– «Трубы рвет»… какая глубокая, пугающая метафора невысказанного желания! – Грета сделала шаг вперед, пожирая взглядом его взмокшую майку. – Не нужно слов, мой титан! Я все поняла. Вы будете лечить меня не жалкими микстурами, а неистовой силой земли!

Она решительно спрятала рецепт в лифчик, свято веря, что грохот стиральных машин – это торжественный рев органа, венчающий их союз среди простыней и пара. Инженер же, окончательно уверившись, что у дамочки случился тепловой удар на почве аварии бойлера, не нашел ничего лучше, как направить на нее шланг и выдать порцию ледяной воды для «приведения в чувство».

– О-о-о! – взвизгнула Грета, когда струя ударила ей в лицо. – Водолечение! Как изысканно! Как радикально!

Она смахнула воду с ресниц. Макияж предательски потек, превращая ее в грустного клоуна, но огонь в глазах пылал ярче прежнего.

– Я знала, что за этой суровостью скрывается поэт-практик! – провозгласила она инженеру, который застыл со шлангом в руках, словно статуя Нептуна-неудачника.

Мужчина, наконец, обрел дар речи. Громко хлопнув себя ладонью по лбу, он выдал вердикт, адресованный то ли Грете, то ли самому мирозданию:

– Вот же припадочная!..

Для мадемуазели это прозвучало как высший комплимент.

– Припадочная! О, как нежно… Вы читаете мои мысли, мой Водолей!

Исполнив безупречный реверанс, Грета засеменила к выходу, стараясь сохранить остатки достоинства. Она чувствовала себя героиней античной трагедии, прошедшей огонь, воду и медные трубы (буквально!). В конце концов, у нее в декольте покоился заветный рецепт, а впереди была целая жизнь, чтобы расшифровать великую тайну латинского «B12».

Шепот кружев

Нервическая мадемуазель Грета обладала душевной организацией такой тонкости, что та едва ли не просвечивала. Она могла разразиться рыданиями над титрами невинной комедии, а покупка фисташек в уличном ларьке превращалась для нее в экзистенциальную драму. Поэтому весть об открытии на соседней улице бутика вызывающе откровенного белья стала для нее событием планетарного масштаба.