Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 8)

Он подошел вплотную к забору стройки, тяжело дыша и глядя на рабочих.

– Чего вы там ковыряетесь со своими сваями?! – крикнул он в щель. – Вы же землю насилуете! Город – это одна большая, грязная, ненасытная девка, которая жрет асфальт и требует еще мяса! Все эти ваши урбанистические графики и маятниковые миграции – чушь собачья! Народ прет в города только ради одного: чтоб в темноте парадных, под вой автомобильных сигнализаций, тереться мокрыми телами, срывать друг с друга шмотки и вытворять такое, от чего у деревенских гусей перья повылезают! Все они хотят грязи! Слышите?! Грязи и похоти!

Платон Пантелеймонович вытер рот рукавом дорогого пальто, смачно плюнул в придорожную лужу и, дико ухмыляясь, быстрыми шагами направился в сторону самого густонаселенного спального района.

Ургентность

Платон Пантелеймонович Похотливый созерцал вечерний бульвар сквозь призму абсолютного интеллектуального превосходства. Весенние сумерки ложились на петербургскую мостовую подобно бархатному плащу византийского императора.

В его мыслях царил строгий неоплатонизм, густо замешанный на гегельянстве. Мир казался Платону Пантелеймоновичу стройной системой чистых категорий. Вокруг проплывали обыватели, обремененные земным тленом. Он же, благообразно поправив пенсне, размышлял о недостижимой гармонии макрокосма.

Внезапно идиллия духа была нарушена грубым проявлением физического бытия. Из дверей районной поликлиники стремительно выбежал мужчина. Он испуганно озирался вокруг, судорожно прижимая к груди медицинский бланк. Гражданин двигался странной, прерывистой трусцой, нервно сжимая кулаки. Его лицо искажала гримаса глубочайшего экзистенциального отчаяния.

Он буквально врезался в мирно стоявшего Платона Пантелеймоновича. Извинившись на бегу сиплым шепотом, незнакомец скрылся за углом. Похотливый брезгливо отряхнул лацкан пальто. На асфальте остался лежать оброненный беглецом лист с четкой латинской надписью в графе «Диагноз».

Платон Пантелеймонович поднял бумагу и впился в нее взором истинного исследователя. На бланке значилось: «Ургентное состояние». Обыватель испугался бы грозного слова, но Похотливый сразу развернул в уме монументальную лекцию.

Ургентность – это высшая точка биологической и социальной необходимости. Данный термин происходит от латинского слова urgens, что означает «неотложный» или «настоятельный». В клинической практике это состояние, требующее немедленного медицинского вмешательства. Секундное промедление здесь грозит катастрофой для всего организма.

Ургентными называют острые аппендициты, прободные язвы и массивные кровотечения. В таких ситуациях врачи действуют на пределе возможностей, ведь счет идет на минуты. Это чистая, рафинированная экстренность, не терпящая компромиссов, отлагательств и сантиментов. Общество держится на институтах ургентной помощи, спасающих плоть от внезапного распада.

Платон Пантелеймонович сладострастно зажмурился, перекатывая в уме корень слова. Логическая цепь в его сознании замкнулась с пугающей быстротой. Ургентность. Острая необходимость. Неотложность. Ну конечно же!

– Ведь что есть женщина в своей глубинной сути, если не вечный источник ургентной катастрофы? – пробормотал он вслух, и его интеллигентное лицо подернулось маслянистой судорогой. – Обыватели думают, что баба – это про стихи и прогулки под луной. Чушь! Чистая ургентность. Вот возьмем, к примеру, Любку с третьего этажа. Стоит ей подмигнуть у мусоропровода – и все, тушите свет, у меня внутри начинается такой аппендицит, что кровь кипит. Тут уже не до Гегеля, ей подавай мясной укол прямо сейчас. Это штурм, это пожар, где надо действовать без промедления, пока она теплая и согласная.

Пенсне Платона Пантелеймоновича сползло на кончик носа, обнажив мутный, хищный взгляд. Высокопарный тон улетучивался с каждым словом, уступая место хриплому шепоту.

– Какая к черту медицина? Самая ургентная штука на земле – это когда у бабы юбка трещит по швам от напора, а у тебя в кармане всего сто рублей и полная готовность к грехопадению. Там счет идет на секунды, как в реанимации. Не успел завалить на диван – все, пиши пропало, упустил момент, начался некроз желаний. Настоящая баба – она же как карета скорой помощи. Сирена орет, фары горят, тормоза отказывают, а внутри – сплошное мясо, пот и дикий, первобытный стон. И ты летишь туда без наркоза, голый, злой, готовый рвать этот ургентный узел зубами, пока простыни не затрещат!

Платон Пантелеймонович внезапно осекся. Из темноты переулка на него шло трое крепких мужчин в кожаных куртках, явно искавших, чем поживиться у запоздалых прохожих. Ситуация мгновенно перешла в разряд критических. Сердце Похотливого ушло в пятки, а латынь окончательно выветрилась из мыслей. Поняв, что сейчас начнется самое настоящее, физиологическое и крайне неотложное потрошение его карманов, он позабыл и о бабах, и о Гегеле.

– Мужики, не надо, у меня ургентная диарея от страха начнется! – истошно взвизгнул он, роняя пенсне прямо в грязную лужу.

Подхватив полы щегольского пальто, диванный философ припустил по лужам со скоростью испуганного зайца. Настоящая, невыдуманная ургентность оказалась куда прозаичнее Любки с третьего этажа.

Утилитарность

Весенний Санкт-Петербург кутался в благопристойный туман. Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, скрестив пальцы на набалдашнике трости. Взгляд его, исполненный высшего гуманитарного сострадания, покоился на прохожих.

Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации. Мир казался ему стройным классическим храмом. Каждое явление имело свой строгий философский базис. Настоящий интеллектуал обязан видеть суть вещей, а не их внешнюю шелуху.

Внимание его привлек дворник, уныло соскребавший мокрый снег со ступеней. Этот грубый труд навел Платона Пантелеймоновича на глубокие думы о великой доктрине утилитаризма. Он мысленно воспарил к Иеремии Бентаму. Полезность – вот единственный критерий нравственности. Действие верно, если оно ведет к наибольшему счастью наибольшего числа людей.

Общество – это просто сумма индивидов. Чтобы оценить поступок, нужно просто математически взвесить приносимое им удовольствие и страдание. Чистый прагматизм. Никакой пустой метафизики. Дворник совершает полезный акт. Чистые ступени уменьшают страдание падающих граждан. Это умножает общее благо. Как все благородно, как чисто, как логически безупречно.

В этот момент тишину кофейни нарушил резкий звук. Официантка, несшая поднос, зацепилась юбкой за край дубового стола. Стеклянный графин с грохотом разлетелся на мелкие осколки. Вода хлынула на лакированные туфли сонного господина в углу.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Философский купол в его голове дал трещину. Мысли стремительно покатились вниз по наклонной плоскости.

Утилитарность, верно. Оцениваем по плодам. Юбка зацепилась. А почему юбка? Потому что бабья натура устроена вопреки любому общественному благу. Какая тут, к черту, польза для человечества? От них одно членовредительство и убытки. Вот взять эту девку. Вместо того чтобы приносить максимальное удовольствие максимальному числу мужчин, она бьет посуду.

А ведь Бентам писал про баланс наслаждения. Какое наслаждение от мокрых штанов этого господина? Никакого. А все потому, что бабы не понимают истинной утилитарности. Они используют свои объемы не по назначению. Природа дала бабе формы для чего? Для прямой, ядреной эксплуатации. Чтобы мужик пришел, взял свое и получил чистый прирост счастья в гормональном эквиваленте. Это же чистая математика.

Платон Пантелеймонович задышал чаще. Лицо его пошло красными пятнами. Он подошел ближе к испуганной официантке, плотоядно прищурился и заговорил сиплым шепотом, брызгая слюной:

– Ты, милочка, концепцию полезности нарушаешь. Твоя полезная площадь сейчас простаивает. А должна работать на износ. Мужику что надо для минимизации страдания? Правильно. Чтобы ты юбку эту дурацкую задрала, облокотилась на этот самый стол, где графин разбился, и выдала ему пучок плотского удовольствия. Прямо здесь, без лишних нежностей. Настоящий утилитаризм – это когда твоя корма служит общему благу, а не посуду бьет. Понимаешь своей пустой головой? Измеримый суккулентный оргазм на единицу времени. Вот высшая мораль. Хватит тряпкой махать, иди сюда, покажи свою утилитарную пригодность. Порадуй честного трудягу-философа, послужи обществу своей сочной изнанкой.

Официантка взвизгнула и бросила в Платона Пантелеймоновича грязную тряпку. Трудяга-философ увернулся, довольно крякнул и потер руки. Его личный утилитарный баланс в этот момент определенно ушел в плюс.

Фамильяр

В затишье старинного петербургского сквера, среди чинных лип и благообразных старушек, Платон Пантелеймонович Похотливый являл собой образец высшего гуманизма.

Облеченный в строгий костюм, он созерцал весеннее пробуждение природы с благочестивой миной философа, постигшего тщету бытия. В его изысканном сознании роились образы Канта, чистой прелести и небесной гармонии. Мир казался ему стройной симфонией, где каждый листик шептал о вечном, а сам Платон Пантелеймонович мнил себя строгим хранителем морали, далеким от низменной суеты.

Вдруг на дорожку перед скамьей выбежал облезлый черный кот, а за ним – полная дама с растрепанным томиком средневековых хроник. Дама истошно закричала: «Куда же ты, чертяка, опять к девкам понесся!»