Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 7)

Он придвинулся вплотную, его эрудиция окончательно превратилась в зловонный пар.

– Давай без прелюдий, мать. Ты ж сама видишь: я человек начитанный, я про Канта знаю, и про то, как баб на кулак наматывать. Пойдем внутрь, хлопнем по маленькой, а потом я тебе устрою такой «декаданс», что у тебя тушь по всей харе размажется. Хватит ломать комедию, мы ж в Питере! Тут каждый камень шепчет: «Греши, пока не сгнил». Дай я тебя за коленку потрогаю, чисто для проверки эмпирического опыта...

Гертруда, не меняя выражения лица, затушила окурок о перила и мощным движением профессиональной вышибальщицы толкнула Похотливого в грудь. Платон Пантелеймонович кувыркнулся в лужу, прямо в объятия грязной жизни.

Платон Пантелеймонович лежал в луже, ощущая, как ледяная невская жижа окончательно роднит его с первоматерией. Ему почему-то вспомнилась черная машина, в которой скрылась Надежда Александровна. Похотливый восторженно оскалился, обнажая пожелтевшие зубы.

– Эх, Надюха... – прохрипел он, сплевывая на мокрый асфальт. – Упорхнула, птица высокого полета... Хвостом крутанула. Это ведь тоже метафора – черное авто как гроб на колесах, увозящий остатки дворянской спеси в небытие. Она думает, что спаслась от меня, а на самом деле – просто сбежала от очной ставки со своей истинной природы. Ведь вся ее ирония, все эти тонкие книжные финтифлюшки – это всего лишь попытка замаскировать тот факт, что в финале любого рассказа нас ждет одна и та же липкая, вонючая реальность. Она пишет про «смешное», а я это «смешное» сейчас жопой чувствую – мокрое и холодное.

Он попытался приподняться на локтях, но рука скользнула по гнилой банановой кожуре, и Похотливый снова рухнул в грязь с тяжелым всхлипом.

– Гениально... – пробормотал он, зажмурившись от удовольствия. – Вот он, истинный финал ее ненаписанной главы. Тэффи в лимузине, а ее идеальный читатель – в дерьме. Она уехала в чистые простыни, но аромат моих грязных фантазий уже въелся в ее муфту. Политика, литература... все это тлен. В конце концов останется только эта лужа и мой зуд в паху. Мы победили, Пантелеймоныч. Мы ее все-таки... концептуально дожали.

Над Санкт-Петербургом сгущались сумерки, и в их серой вате Платону Пантелеймоновичу мерещилось, что Казанский собор – это вовсе не храм, а огромная, перевернутая вверх дном супница, в которой человечество медленно киснет, превращаясь в однородный, дурно пахнущий бульон.

Ультиматум

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою просвещенную плоть сквозь пространство кофейни с грацией груженого пряностями испанского галеона. Он водрузил свое туловище на стул и замер, устремив на пальму в кадке величественный взор мыслителя, только что разгадавшего тайну египетских пирамид.

«О, как ничтожен этот мелкий буржуазный мирок, – благостно ворковал внутренний голос Платона Пантелеймоновича, пока сам он аккуратно расправлял складки на брюках. – Лишь единицы, отмеченные печатью высшего интеллекта, способны созерцать космическую гармонию Вселенной и понимать истинный ход вещей. Нас мало избранных, счастливцев праздных… со стабильным пассивным доходом. Да, три удачных брака и три безутешных траура – и вот ты уже можешь позволить себе не работать до конца дней своих».

Перед ним на столе лежала газета. Заголовок кричал: «Дипломатический тупик: Последний ультиматум». Платон Пантелеймонович благостно зажмурился и погладил свою бородку чин-пуф с едва уловимым синеватым оттенком (Похотливый купил в аптеке средство от седины, а оно дало непредсказуемый цвет).

Само слово «ультиматум» вызывало в его душе вибрации высшего порядка. Он видел в этом латинском корне – ultimus (последний) – величественный финал драмы, когда маски сброшены и дух требует окончательной ясности.

В этот момент за соседним столиком официант, неловко повернувшись, опрокинул на скатерть чашечку эспрессо. Маленькое черное пятно начало медленно расползаться по белой ткани.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взор затуманился, а благостная мина сменилась хищным прищуром.

– Вот вам и ультиматум, – пробормотал он, обращаясь к испуганному официанту, который уже суетился с салфеткой. – Вы думаете, это просто кофе? Нет, голубчик. Ультиматум – это когда тебе приставили нож к горлу и сказали: «Либо ты даешь ответ сейчас, либо завтра твои бастионы падут». Это решительное требование, не допускающее возражений. Понимаете? Последнее китайское предупреждение, после которого – только канонада.

Официант кивнул и попытался ускользнуть, но Платон Пантелеймонович цепко схватил его за рукав. Голос его стал тише, а в интонациях прорезалось нечто липкое.

– Ведь и баба, мил человек, она как та держава. Сначала дипломатия, реверансы, «позвольте ручку», «не изволите ли чаю». А потом – раз! – и ты ставишь ей ультиматум. Либо мы сейчас идем в нумера, либо катись ты колбасой по Малой Спасской. И тут, брат, вся эрудиция слетает, как шелуха с луковицы. Ты ей говоришь: «Слушай ты, Матрена, хватит ломаться, как старая кровать. Время вышло».

Платон Пантелеймонович подался вперед, пенсне съехало на кончик носа, открыв покрасневшие глаза.

– Ультиматум – это когда торговаться нету мочи. Когда в башке одно: либо ты сейчас юбку задираешь, либо я иду к Люське из пятой парадной, у той ультиматумы всегда короткие и понятные. Потому что баба, она понимает только кулаком по столу и четкий срок: пять минут на раздумья, и чтоб чулки были сняты. А иначе какая это политика? Это сплошное блудословие и перевод продукта.

Он тяжело задышал, глядя на кофейное пятно, которое теперь казалось ему контуром чьих-то бедер.

– Срок истек, милочка! – вдруг гаркнул он на всю кофейню, обращаясь к пальме в углу. – Либо даешь, либо пошла вон из истории!

Платон Пантелеймонович обмяк, вытер вспотевший лоб газетой и снова нацепил пенсне.

– Да, – добавил он тихим, благородным баритоном. – Ультиматум – это венец политической мысли.

Урбанизация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей хрущевки, благоухая лавандовым одеколоном и благолепием. Взгляд его, исполненный глубокой, почти библейской мудрости, покоился на панораме весеннего Санкт-Петербурга.

«Урбанизация, – благостно размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя шелковый галстук, – есть величайший триумф человеческого рацио над хаосом дикой природы».

Он искренне считал себя столпом просвещения и носителем высшей культуры. Его ум занимали глобальные процессы: миграция сельских масс, концентрация производительных сил и неизбежная субурбанизация, превращающая города в могучие агломерации. Все кругом дышало прогрессом, строгостью линий и торжеством цивилизации.

Идиллия растаяла, едва Платон Пантелеймонович вышел на улицу, направляясь к гастроному за докторской колбасой, чтобы подвергнуть ее тщательному органолептическому анализу с бородинским хлебушком и горчичкой.

На перекрестке, где строители возводили очередной безликий небоскреб, асфальтоукладчик резко врубил задний ход. Тяжелая машина с грохотом прыгнула на ухабе, и из кузова сопредельного грузовика прямо к ногам мыслителя с влажным, шлепающим звуком вывалился огромный кусок сырой, жирной глины. Брызги серой жижи веерообразно украсили лакированные туфли Платона Пантелеймоновича.

Он замер, глядя на это грязное пятно, и благопристойная мина мгновенно сползла с его лица.

– Позвольте, – забормотал он вслух, и глаза его дико заблестели. – Ведь это и есть первозданная почва, которую безжалостно закатывает в бетон современный город! Рост городского населения, как известно, требует расширения инфраструктуры. Но к чему ведет этот демографический взрыв и уплотнение застройки? К дефициту свободных пространств! А когда пространства мало, плотность контактов неизбежно растет. Архитектура начинает давить, стены сжимаются, люди трутся друг об друга в душных вагонах метро, как сельди в бочке. И к чему, я вас спрашиваю, ведет эта скученность?

Платон Пантелеймонович хищно огляделся и схватил за рукав проходящего мимо студента в очках.

– Юноша! Поймите причинно-следственную связь! Урбанизация порождает высотную застройку, высотки порождают тесноту, а теснота пробуждает в человеке самые низменные, животные инстинкты! Мужчина и женщина в мегаполисе обречены на постоянное физическое соприкосновение. Вся эта городская среда – просто гигантский, потный инкубатор для похоти! Вы посмотрите на эти новые микрорайоны. Это же не жилье, это сплошной, бесконечный бордель, где за тонкими панельными стенами все только и делают, что…

Студент испуганно вырвался, но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Великосветский лоск слетел с него, как старая штукатурка. Он пошел по улице, брызгая слюной и жестикулируя в сторону строительных кранов.

– Да какая там, к черту, субурбанизация! – орал он, обращаясь к испуганной продавщице из овощного ларька. – Посмотрите на эти краны! Они же торчат как… Ну вы поняли! Город прямо изнывает от желания! А бабы городские? В деревне она корову доила, руки в навозе, коса до пояса – скука смертная, никакого полета фантазии. А в городе? Нацепят на себя эти мини-юбки, сядут в свои кредитные малолитражки, губы накачают, как подушки безопасности, и прут толпами по проспектам! И ведь каждая, сучка, мечтает, чтоб ее в этом самом бетоне и зажали!