Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 9)

Платон Пантелеймонович вскинул брови. Слово зацепило его утонченный ум.

«Чертяка... – высокопарно подумал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Как часто обыватели используют сакральные термины, не понимая их глубинной сути. Ведь в средневековых процессах над ведьмами этот "чертяка" именовался фамильяром. Какое глубокое, сакральное понятие. Ведь демонология учит нас: фамильяр – это не просто домашний зверь. Это дух, магический спутник, принимающий облик кошки, жабы или собаки. Он даруется ведьме самим дьяволом для колдовских услуг, шпионажа и варки зелий. Он сосет кровь из тайных ведьминских отметин. Чистая метафизика потустороннего соития душ!»

Но тут логика Платона Пантелеймоновича сделала резкий, привычный кульбит.

– Позвольте, – зашептал он уже вслух, и глаза его масляно заблестели. – Зачем бабе в темные века нужен кот? Чтобы колдовать? Чушь. Баба колдует одним своим существованием. Если фамильяр живет у бабы и преданно служит ее капризам, то кто истинный прототип этого существа? Какая к черту кошка? Это же вылитый мужчина в когтях у похотливой юбки! Любая бабища мечтает завести себе такого карманного беса. Сначала она прикидывается невинной овечкой, а потом – бац! – и ты уже ее личный домашний черт. Хвост поджал и таскаешь ей тапки.

Стиль мыслителя стремительно терял благородный лоск. Внутренний Кант капитулировал перед навязчивым зудом.

– Да они все ведьмы, – бормотал Платон Пантелеймонович, брызгая слюной на лакированный туфель. – Кормят тебя борщом, как приворотным зельем, а сами ждут, когда ты перед ними на задних лапах ходить начнешь. И ладно бы просто ходить! Им же подавай регулярное исполнение бесовского долга. Сидит такая кобыла на диване, зенки вылупит и ждет, когда ты, ее верный кобель-фамильяр, начнешь прыгать вокруг ее юбки. А не прыгаешь – сразу когти в ход, шипение, скандал и лишение сладкого. Жизнь с бабой – это чистая чертовщина, где из тебя высасывают все соки, покруче любого средневекового упыря. Тьфу, прости господи, опять довели до греха своими кошками!

Окончательно захлебнувшись слюной, Платон Пантелеймонович вскочил со скамьи, сорвал шляпу и, дико вращая глазами, бросился вдогонку за колыхающейся кормой матроны. Он бежал размашистой рысью, на ходу расстегивая ширинку и истошно вопя на весь сквер: «Гражданка, постойте! Я как ученый обязан лично проинспектировать ваши ведьминские отметины! У меня и прибор наготове!»

Фанаберия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде кофейни, кутаясь в безупречное кашемировое пальто. Вокруг царила весенняя нега, но мысли его витали в сферах исключительно надмирных. Он созерцал прохожих с выражением глубокой, почти скорбной мудрости подлинного аристократа духа.

– Нация измельчала, – беззвучно шевелил губами Платон Пантелеймонович. – Повсюду торжествует фанаберия. Куда ни глянь – спесь, чванство и пустое высокомерие.

Слово «фанаберия» Платон Пантелеймонович обожал. Он считал долгом чести нести это знание в массы. Фанаберия – это спесивость, дурацкая гордость, глупое зазнайство, свойственное людям ничтожным, но мнящим себя пупами земли. Происходит оно от польского fanaberia, что означает каприз или фортель. Это не просто гордость. Это надменность без малейшего на то основания.

Именно эта спесивая фанаберия, по мнению Платона Пантелеймоновича, губила геополитику, экономику и культуру. Вон идет чиновник – чистая фанаберия в дорогом галстуке. Вон шествует студент – фанаберия юношеская, необоснованная.

В этот момент благочестивых размышлений пухлая ворона, сидевшая на ветке липы, шумно испражнилась прямо на лакированный носок туфли Платона Пантелеймоновича.

Он вздрогнул. Взгляд его из философского сделался стеклянным. Механизм внутри его черепной коробки со щелчком переключился.

– Ха, – вслух произнес Платон Пантелеймонович, обращаясь к соседнему столику, где бледная девица пила матчу. – Видали? Вот вам и наглядная метафора. Птица. Тварь бессловесная, а туда же – задрала хвост. Чистейшая биологическая фанаберия. Спесь! Думает, раз крылья есть, так можно сверху на честного эрудита гадить? Это ведь как в политике. Вот взять, к примеру, западный мир. Зазнались. Забыли корни. А почему? Да потому что бабы у них испортились.

Девица с матчей испуганно моргнула. Платон Пантелеймонович подался вперед, его благородный баритон начал стремительно хрипеть и проседать в регистрах.

– Вы не смотрите, что я про птиц. Логика-то железная. Фанаберия эта ихняя, высокомерие бабское – оно же от недотраха вселенского идет. Вот идет девка по улице, нос кверху, жопой крутит – фанаберия! Думает, королева. А на деле – обычная телка, которой просто нормального мужика в когтях не хватало. Кочевряжатся, сучки, губы надуют, строят из себя недотрог, мать их, институток, а сами только и ждут, чтоб их в подворотне к забору прижали.

Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно потерял кашемировый лоск. Лицо его покраснело, узел галстука съехал набок.

– Насосутся своей матчи, ёпта, вывесят жопы в этих своих лосинах и думают, что поймали бога за бороду. Спесь! Чистая польская фанаберия, едрить ее в корень. Да любая из этих фиф, которая сейчас в офисе сидит и из себя директрису корчит, мечтает, чтоб пришел нормальный кабан, схватил за шкварник, кинул на диван немытый и оттарабанил как надо, без всей этой вашей прелюдии и цитирования Канта! Вся мировая история – это просто бабы, которые зажали свою драгоценность и набивают цену. Вот и ворона эта – стопудово самка. Сука пернатая. Нагадила и сидит, коза, ждет, что я перед ней прыгать буду. Да я таких ешкиных кошек насквозь вижу! Все они одинаковые, когда юбку задерешь – одна сплошная мокрая фанаберия, мляха-муха...

Девица за соседним столиком с тихим писком бросила деньги на стол и бросилась наутек. Платон Пантелеймонович победоносно посмотрел ей вслед, вытер ладонью слюну с подбородка, бережно достал из кармана влажную салфетку и принялся брезгливо оттирать туфлю, возвращая лицу выражение скорбной, надмирной мудрости.

Феминизм

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свое драгоценное тело сквозь весеннюю изморось с достоинством римского сенатора. В его утренних мыслях колыхались судьбы мироздания. Он созерцал серый петербургский пейзаж сквозь призму гегельянства.

«Мир есть лишь объективация абсолютного духа», – благостно размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. Вокруг копошились обыватели. Они были мелки, суетны и не причастны к горним высям чистой науки.

На трамвайной остановке Платон Пантелеймонович изящным жестом пропустил вперед даму. Он мысленно похвалил себя за образцовую куртуазность. Внутри вагона пахло мокрой шерстью. Наш герой ухватился за поручень. Он приготовился препарировать взглядом социальные контрасты эпохи.

Напротив него сидела студентка с тяжелым томом в руках. На обложке крупным шрифтом было выведено: «История феминизма: от суфражисток до наших дней». Девушка подчеркивала что-то желтым маркером.

Платон Пантелеймонович благосклонно заглянул в книгу. Его интеллектуальный аппарат мгновенно пришел в движение.

– Феминизм, – негромко, но веско произнес он в пространство, обращаясь сразу к студентке, толстой кондукторше и двум засыпающим рабочим. – Какое глубокое, монументальное явление. Эмансипация – это естественный шаг эволюции духа. Вспомним первую волну. Рубеж девятнадцатого и двадцатого веков. Борьба за избирательное право. Женщины требовали политического голоса. Они хотели юридического равенства. Олимпия де Гуж, Мэри Уолстонкрафт. Великие умы. Вторая волна – середины двадцатого века. Симона де Бовуар. Разделение на биологический пол и социальный гендер. Борьба против патриархального угнетения в семье. Против репродуктивного насилия. Это же чистый марксизм в плоскости полов. Изменение базиса для перестройки надстройки.

Девушка с маркером удивленно подняла глаза. Платон Пантелеймонович вдохновился. Его голос окреп.

– Посмотрите на третью волну. Деконструкция бинарности. Интерсексуальный подход. Учет расы, класса, сексуальной ориентации. Феминизм учит нас, что женщина – это не просто объект для украшения мужского быта. Она – самостоятельный субъект истории. Исторически мужчина узурпировал право на власть, культуру и... и вот тут мы подходим к самому главному, милочка. К сути. К телу.

Глаза Платона Пантелеймоновича внезапно масляно блеснули. Шляпа съехала набок.

– Ведь почему они боролись за шорты и отказ от корсетов? Потому что бабе, если по-честному, неудобно в корсете на четвереньках стоять. Ползи к ней, к этой эмансипированной, а она в кринолине – ни подойти, ни ухватить за филейную часть. Тьфу, недоразумение одно, а не прогресс. Вот эти суфражистки, думаешь, зачем в тюрьмах голодали? Им просто нормального мужика не хватало, чтоб отжарил как следует, до хруста в пояснице. Вся эта их борьба за права – это от недотраха хронического, я тебе как философ мирового уровня говорю.

Студентка вздрогнула и вжалась в сиденье. Пассажиры начали оборачиваться. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Из приличного профессорообразного петербуржца стремительно вылуплялся дворовый сатир.

– Ишь, права им подавай. Вторая волна у них, Симона де Бовуар. Да эта Симона просто не видела, как Сартр ее подруг на кухонном столе зажимал, пока она там свои трактаты строчила. Равенство в труде? Отлично. Пусть теперь эти бабы тоже срочную служат и у доменных печей корячатся, а потом приходят домой, потные, вонючие, скидывают сапожищи, а там – ноги немытые. И ты ее такую, рабочую кобылу, к стенке прижимаешь, юбку ей на голову – хоп. Она орет про харассмент, а сама аж течет от удовольствия, сучка драная. Вот тебе и весь интерсексуальный подход.