Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 10)

Платон Пантелеймонович брызгал слюной. Он хватал руками воздух, имитируя непристойные движения. От былой элегантности не осталось и следа.

– Третья волна, бодипозитив. Придумали, бляха, оправдание, чтоб волосатые ноги не брить и жрать в три горла. Приведешь такую тушу домой, она развалится как пельмень, целлюлитом трясет, а ты ковыряйся в этих складках, ищи, где там у нее инклюзивность зарыта. Да любая баба, хоть с дипломом, хоть с плакатом, только и мечтает, чтоб ее по заднице шлепнули посильнее, да в угол зажали, чтоб аж дух вон. Вся эта политкорректность – хрень полная, пока у бабы матка горит, ей не избирательный бюллетень нужен, а кое-что потверже. Но полная порнография началась уже в четвертую волну, когда…

Трамвай резко затормозил. Платон Пантелеймонович не удержался и полетел лицом прямо в колени бодипозитивной кондукторше. Вагон замер в гробовой тишине.

Феминитив

В кондитерской «Ампир» Платон Пантелеймонович Похотливый отбывал повинность – созерцал несовершенство мироздания. Прижав два породистых пальца к виску, он смотрел на петербургскую улицу с брезгливостью человека, которому вместо чистой логики подсунули грязную лужу.

Платон Пантелеймонович искренне считал себя духовным надзирателем эпохи: его волновали падение нравов в Париже, засуха в Африке и то, что официант подал десертную вилку не с той стороны. Общество вокруг благодушно чаевничало, не подозревая, что под этим великолепным фасадом мыслителя скрывается самый позорный, пучеглазый бес.

Тишину разорвал резкий голос молодой барышни за соседним столом. Она горячо доказывала спутнику: «Я в первую очередь авторка и редакторка, а не просто исполнитель!»

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «авторка» ударило его по накрахмаленному воротничку. В его черепной коробке мгновенно закрутились шестеренки изощренной, сугубо личной логики. Он шумно вздохнул и обратился к сидевшему напротив приятелю, изначально планируя прочесть лекцию о чистоте великого и могучего языка.

– Ты только вслушайся в этот филологический пассаж, милейший, – начал он тягучим, бархатным баритоном. – Феминитивы. Суффиксы «-к-», «-ин-», «-эсс-». Общество пытается маркировать гендер в лингвистическом поле. Они думают, что суффикс «-ка» в слове «авторка» или «директорка» – это инструмент эмансипации и дань уважения правам женщин. Наивные! Ведь язык – это живая плоть. Вот взять, к примеру, суффикс «-ин-». Доктор – докторша? Нет, докторша – это жена доктора, старая традиция. А если мы берем «богиня»? Тут уже пахнет чем-то сакральным. Но нынешние девки лепят «-ка» куда попало. И зачем? Чтобы подчеркнуть свою обособленность. А ведь любая обособленность бабы, если зрить в самый корень, сводится к одному. К ее физиологии, черт меня дери!

Голос Платона Пантелеймоновича стал заметно тише, а спина потеряла былую аристократическую прямоту. Он подался вперед, обдав приятеля запахом дорогого парфюма и дешевого возбуждения.

– Вот скажи мне, зачем бабе зваться «режиссеркой»? Да потому что суффикс этот, кругленький такой, упругий, сразу напоминает о формах! Они же все спят и видят, как привлечь внимание к своим станкам. Нацепят эти свои феминитивы, как кружевные трусы, и думают, что они в искусстве. Какая она, к лешему, «блогерка»? Она обычная девка, у которой зуд в одном месте. Весь этот их лингвистический бунт – просто завуалированный призыв к спариванию. Они просто хотят, чтобы мы, мужики, смотрели не на их тексты, а на то, как у них юбка на бедрах трещит, когда они эти слова выговаривают.

Платон Пантелеймонович окончательно потерял человеческий облик. Глаза его замаслились, галстук съехал набок, а изысканные метафоры сменились хриплым кабацким шепотом.

– Да ладно тебе, цензура, культура... Хрен там! Сами эти «авторки» только и ждут, чтоб их прижали где-нибудь в темном углу редакции. Пишет она статью, а сама думает, как бы поудачнее изогнуться перед главным редактором на кожаном диване. Все эти их «-эссы» и «-ини» – просто прелюдия к грязному делу. Заведут шарманку про свои права, губы накрасят, сиськи вперед выставят – и давай кочевряжиться. Знаем мы этих поэток, у них все стихи из одного сора растут, не ведая стыда. Тьфу, срам один, а не филология! Обычный бабий гон, завернутый в словарик.

Поставив эту жирную точку, Платон Пантелеймонович обессиленно отвалился на спинку дивана, которая предательски и очень громко скрипнула, сымитировав неприличный звук.

Сам же эрудит смахнул со лба каплю похотливого пота и попытался вернуть лицу выражение вселенской скорби по гибнущей культуре. Получилось лицо человека, который только что единолично сожрал все пирожные в радиусе трех километров и ни капли об этом не жалеет.

Фертильность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна кофейни, подперев подбородок холеной рукой, и созерцал весенний разлив луж. Мысли его текли плавно, облеченные в безупречные синтаксические конструкции Серебряного века.

Вокруг шумел Санкт-Петербург, пахло цивилизацией, свежей выпечкой и легким креозотом. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах человечества, о падении нравов и о том, как глобальное потепление неумолимо трансформирует геополитическую карту мира, стирая привычные границы между цивилизованным Севером и варварским Югом.

В этот момент за соседний столик опустилась грузная дама в леопардовом пальто. Она с грохотом поставила на мраморную столешницу пакет, из которого с влажным хрустом вывалился гигантский кочан свежей капусты, расколовшийся прямо посередине.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Взгляд его приковался к обнажившейся кочерыжке. В голове эрудита что-то щелкнуло, и неоклассические колонны его разума моментально обрушились в бездну первобытных инстинктов.

– Капуста… – негромко, но веско произнес он в пространство, обращаясь к опешившей даме. – Вот вы, милочка, думаете, что это просто крестоцветный овощ. Жертва агропрома. Но ведь это чистой воды аллегория на репродуктивный потенциал нации! Посмотрите на эти сочные, налитые листья. Они же буквально вопят о фертильности! О способности, матушка, к деторождению, которая у современных баб катится к чертям собачьим из-за дурацких диет и карьерного эгоизма.

Дама попыталась отодвинуть пакет, но Платон Пантелеймонович уже подался вперед, сверкая глазами.

– Вы вообще в курсе, от чего зависит бабья плодовитость? – его голос утратил академический бархат и прибавил в хрипоте. – Все же думают: нацепила юбку покороче, крутанула задом – и готово. Ан нет! Главное – это овариальный резерв. Слыхали такое слово? Это количество яйцеклеток, мадам. Девка рождается уже со своим мешком, там их около миллиона. А к тридцати годам от этого богатства остается пшик, да и те тухнут от курева и феминизма. Вот вы сидите, булку жуете, а у вас, небось, фолликулостимулирующий гормон уже зашкаливает, сигналит, что лавочка закрывается! А ведь фертильность – она как весна: вспыхнула и отцвела.

Соседний столик испуганно затих. Платон Пантелеймонович окончательно развязал галстук и перешел на утробный шепот, активно жестикулируя.

– И ладно бы только яйца. А цервикальная слизь? Кто о ней думает, кроме меня? Да никто! А ведь это целая транспортная система, черт меня дери. Если она густая, как клей, то никакой самый шустрый головастик до цели не доплывет, завязнет в этой жиже и сдохнет, не солоно хлебавши. Женский организм – это же фабрика, где каждый лютеинизирующий гормон должен херачить по расписанию, как пролетарий у станка! А они вместо этого шампанское глушат и ждут принцев. Тьфу! Сами свой эндометрий истончают до состояния газетного листа, а потом удивляются, почему плодному яйцу зацепиться не за что. Земля должна быть рыхлой, жирной, готовой, понимаете вы?! Чтобы семя упало и сразу пустило корни в это сочное, теплое мясо!

Он грохнул кулаком по столу, отчего чашка с эспрессо подпрыгнула. Дама в леопардовом пальто спешно схватила расколотую капусту и, крестясь, выбежала на улицу.

Оставшись в одиночестве, Платон Пантелеймонович брезгливо отряхнул руки от воображаемой скверны. Лицо его вновь приняло выражение постной великосветской мины. Он аккуратно поправил галстук, отпил остывший кофе и с глубоким удовлетворением подумал, что просветительская миссия интеллигенции в этой Богом забытой стране все еще держится исключительно на его плечах.

Фетиш

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял на балконе своей квартиры, благоговейно подставив лицо порывам свежего ветра. Его взор, исполненный строгой академической грусти, покоился на шпиле строящегося делового центра.

В этот утренний час Платон Пантелеймонович размышлял о монументальной архитектуре как о высшем проявлении человеческой воли. Он мысленно сопоставлял суровость брутализма с изяществом ранней готики, находя в линиях бетона отголоски кантовского императива. Мир виделся ему грандиозным чертежом, где каждый элемент – от траектории движения облаков до шага подъемного крана – подчинен строгому космическому порядку.

Вдруг порыв ветра усилился. На соседнем балконе, где молодая студентка устроила сушку белья, сорвалась со стальной прищепки и полетела вниз черная шелковая комбинация. Описав в воздухе изящную дугу, ткань зацепилась за ветку старого тополя прямо напротив окон Платона Пантелеймоновича. Следом за ней, кружась словно осенний лист, на асфальт упала тяжелая кожаная перчатка.