Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 9)

Платон Пантелеймонович с грохотом отодвинул стул, подхватил Канта и, пошатываясь от избытка собственных истин, вышел вон, бормоча под нос что-то о «беспошлинном ввозе в особо крупных размерах».

Прецедент

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне с таким монументальным лицом, будто он – потерянная глава Катехизиса, а официанты – грешники, не заслужившие даже епитимьи. Его пенсне сияло с высокомерием антикварного монокля, а сам он замер в позе мыслителя, у которого из всех извилин работает только та, что отвечает за презрение к современности.

Он читал книгу так глубокомысленно, что казалось, буквы под его взглядом сами собой выстраиваются в очередь на порку. В его представлении он был не просто посетителем, а духовным ревизором Вселенной, зашедшим проверить, не слишком ли вульгарно сегодня вращается земная ось.

«Мир есть не что иное, как бесконечная череда интерпретаций, – думал он, поправляя пенсне. – Все в этой жизни подчинено логике прецедента. Ведь что такое прецедент? Это фундамент цивилизации! Это случай, имевший место ранее и ставший мерилом для всех последующих похожих обстоятельств. Если один раз в английском суде решили, что кот имеет право на алименты, то отныне каждый облезлый британец может претендовать на долю в наследстве. Прецедент – это костыль истины, на который опирается хромое правосудие! Без понимания прецедентной природы бытия мы лишь атомы в хаосе».

В этот момент за соседним столиком молоденькая официантка, зазевавшись, уронила поднос. Грохот фарфора разрезал тишину, и на безупречно чистые туфли Платона Пантелеймоновича выплеснулось какао.

Персонаж вздрогнул. Его ноздри расширились. Взгляд из философского стал колючим и маслянистым.

– Прецедент! – воскликнул он, обращаясь к перепуганной девушке. – Вот вы, милочка, сейчас совершили акт, который в юридической схоластике назвали бы классическим примером. Но давайте зрить в корень. Почему вы уронили поднос? Потому что вы – плоть. А плоть всегда стремится вниз, к грехопадению.

Он наклонился вперед, и его голос из бархатного баритона превратился в зловещий хрип.

– Знаете, что такое настоящий женский прецедент? Если баба, допустим, один раз дала слабину у сеновала под предлогом любования кометой Галлея – это и есть тот самый типический случай! Прецедент создан, господа! Понимаете, к чему я клоню? Она может потом хоть обложиться словарями Брокгауза, хоть в монахини записаться, но юридический-то факт налицо: спина в соломе, глаза в кучу. Это база, на которой строится все дальнейшее судопроизводство ее никчемной жизни. Вы же все одинаковые, вам бы только формы свои выпячивать под видом неуклюжести. Уронила она! Да ты специально это сделала, чтобы я на твои лодыжки посмотрел, пока ты тут корячишься, осколки собираешь. Я же вижу, как у тебя под этим передником все так и ходит, так и просит грубого словца.

Платон Пантелеймонович окончательно отбросил книгу. Его лицо покраснело, а лексика стремительно теряла лоск, превращаясь в липкую жижу.

– Че ты глазами хлопаешь, как кобыла перед случкой? Прецедент у нее! Да я таких, как ты, в каждом кабаке пачками видел. Сначала какао на ботинки, а потом в каморке за швабрами будешь мне про прецеденты втирать, пока я тебе подол задирать буду. У вас же, баб, все через это место работает – что политика, что погода. Тучи на небе? Это небо хочет, чтоб его оприходовали. Дождь пошел? Это оно затекло все от хотения. А ты стой, стой, не уходи... Ишь, хвостом крутит, прецедентная девка! Дай-ка я тебе покажу, какой «типический случай» у меня для таких грамотных припасен...

Он потянулся к ее руке, но официантка, охнув, скрылась на кухне. Платон Пантелеймонович тяжело выдохнул, обтер туфлю салфеткой и снова нацепил пенсне.

– Впрочем, – добавил он ледяным тоном, возвращаясь к книге, – если рассматривать данный казус через призму Канта, мы увидим лишь торжество чистого разума над хаосом материи.

Прецизионность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, листая свежий номер научно-популярного вестника. Он медленно поправил пенсне, которое вечно сползало на его породистый, слегка влажный нос, и глубоко вздохнул.

«Мир – это торжество энтропии, – думал он, созерцая, как официант небрежно ставит чашку на стол. – Люди разучились ценить тонкую настройку бытия. Им неведома прецизионность – эта божественная точность, на которой зиждется гармония сфер. Ведь прецизионность, если вдуматься, есть высшая форма дисциплины материи. Это когда допуски измеряются микронами, когда деталь входит в паз с точностью до одной десятитысячной миллиметра, исключая малейший люфт, малейшее биение...»

В этот момент за соседним столом произошло досадное недоразумение: пышная дама в кричащей шляпе, пытаясь достать из сумочки зеркальце, задела ложечкой край блюдца. Раздался резкий, дребезжащий звук – крохотный металлический лязг, нарушивший тишину заведения.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левый глаз мелко задергался.

– Вы видите? – произнес он внезапно громко, обращаясь к опешившему официанту. – Вы слышите этот акустический мусор? Вот вам отсутствие прецизионности в действии! А ведь точность – это не только про станки. Это про саму суть соития... виноват, бытия.

Он подался вперед, и в его глазах зажегся нехороший, маслянистый огонек.

– Понимаете ли, голубчик, в механике прецизионность – это когда вал и втулка сопрягаются так плотно, что между ними не просунуть и волоса. И в жизни так же. Возьмем, к примеру, женское естество. Баба – она ведь как сложный калиброванный прибор. Ей нужна точность в подходе. А нынешние? Тьфу! Разболтанность одна. Никакой прецизионности в бедрах, одни люфты и зазоры, прости господи.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его голос приобрел хриплый, приземистый оттенок. Величественная манера стала сползать с него, как старая побелка со стены общественной бани.

– Гляньте на эту мадам с ложкой. У нее же корсет на три размера меньше, чем та завалинка, что она в него впихнула. Где тут расчет? Где допуски и посадки? Тут же сплошное трение и перегрев подшипников! А я люблю, чтоб как по чертежу. Чтоб бабенка была притертая, как клапан в моторе. Чтоб зазоры были минимальные, понимаешь? Чтоб когда ты в нее, извиняюсь, внедряешься, вакуум создавался от точности сочленения!

Он уже не шептал, а почти рычал, игнорируя испуганные взгляды посетителей.

– А эти их юбки? Это же дефект сборки! Напридумывали рюшей, чтобы скрыть износ механизмов. Настоящая прецизионная девка должна быть гладкая, как полированный шток. Чтобы я приложил к ней штангенциркуль – и ни единого отклонения в кривизне кормы! А тут что? Рыхлая штамповка, массовое производство, брак на браке. Тьфу, никакой культуры производства в этих телесах не осталось, один сплошной некондиционный жир и расхлябанность в узлах агрегата...

Платон Пантелеймонович внезапно замолчал, вытер пот со лба грязноватым платком и снова водрузил пенсне на нос. Он уже не замечал, как дама за соседним столом поспешно прячется за меню, а администратор боком подбирается к его столику. Платон Пантелеймонович видел лишь бесконечные ряды идеально подогнанных, пышущих жаром и бесстыдством механизмов, где каждый микрон кричал о неизбежном падении в грех.

Приапизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне со свежим номером «Вестника геополитики», а в петлице его безупречного пиджака алела гвоздика – символ не столько страсти, сколько непоколебимого гражданского достоинства.

– Взгляните, – обратился он к случайному соседу по столику, указывая холеным пальцем на заголовок о кризисе в Ормузском проливе. – Мир – это хрупкий механизм, требующий деликатной настройки. Мы, люди мысли, обязаны созерцать статику бытия, дабы не погрязнуть в хаосе вульгарного движения.

Сосед, студент с томиком стихов, вежливо кивнул. Платон Пантелеймонович расплылся в благостной улыбке, поправил пенсне и уже приготовился процитировать Канта, как вдруг случилось непоправимое.

Молодая официантка, пронося мимо поднос с лимонадом, задела краем юбки ножку стола. Стакан покачнулся, и ледяная жидкость с брызгами выплеснулась прямо на пах Платона Пантелеймоновича.

Он замер. Взгляд его, только что светившийся высшим разумом, внезапно остекленел. Благородная бледность сменилась багровым приливом.

– Вот оно, – прошипел он, и голос его из бархатного баритона превратился в скрипучий шепот. – Вот она, истинная природа мирового застоя. Вы думаете, это просто вода? Нет, молодой человек, это метафора жесткости, которая не знает пощады. Видите ли, в медицине существует такое понятие – приапизм. Это когда твой «скипетр власти» восстает против тебя и отказывается ложиться в гроб приличий часами, а то и сутками, без всякого, заметьте, греховного помысла!

Студент поперхнулся кофе. Платон Пантелеймонович подался вперед, забрызгивая стол слюной, его эрудиция начала стремительно гнить.

– Это вам не гусарская удаль, это чертова стагнация крови в кавернозных телах! – рявкнул он, и гвоздика в петлице поникла. – Кровь заходит в это кожаное стойло, а выхода нет! Словно блокировка Ормуза, понимаете? Тромбоз, ишемия, адская боль! Если не откачать эту дрянь шприцем, ткани сгниют к чертям собачьим, и останется у вас между ног бесполезный баклажан, пригодный разве что для компоста.