Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 8)

Глаза Платона Пантелеймоновича сузились. В его голове выстроилась логическая цепочка, стремительная, как падение в бездну.

– Вот вам и наглядная иллюстрация, – пробормотал он, чувствуя, как возвышенная нега сменяется лихорадочным блеском в глазах. – Прерогатива... Ведь право распоряжаться порядком вещей – это, по сути, право на хаос. А кто у нас главный агент хаоса? Женщина. Посмотрите на эту мадам. Она считает своей прерогативой вторгаться в пространство, трясти своими формами, вызывая у приличного интеллектуала немедленный прилив крови не к голове, а к областям куда более приземленным.

Он подался вперед, шепотом обращаясь к ни в чем не повинному фикусу:

– Вы думаете, король имеет право на помилование? Ерунда! Настоящая прерогатива – это когда такая вот пышная кобылица решает, дать тебе сегодня или заставить три часа слушать ее нытье про мигрень. Это ее исключительное право на насилие над мужским рассудком! Она ведь специально так села, чтобы кружево на чулке было видно – это же чистой воды узурпация власти.

Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно утратил петербургский лоск.

– Расфуфырилась, понимаешь, пришла тут ляжками своими прерогативу наводить. Сидит, сахар раскидала, как будто это не стол, а ее личный будуар, где она, сволочь такая, правит бал. И ведь понимает, стерва, что я сейчас смотрю не на прерогативу парламента, а на то, как у нее вырез на спине до самого копчика гуляет. Тьфу! Вся мировая политика – это просто попытка мужиков отвоевать хоть кусочек права у этих баб, которые своим естеством любую государственность в кабак превратят. Нацепила юбку по самые гланды и думает, что ей теперь все можно – и вето наложить, и войну объявить, и меня, старого дурака, до инфаркта довести своими сочными... прерогативами!

Платон Пантелеймонович вскочил, путаясь в полах собственного пальто, как в сетях вражеской разведки.

– Прерогатива у нее! Слыхали? – гаркнул он на онемевшего официанта. – Это не баба, это передвижной штаб по уничтожению морали! Сидит, ляжкой полирует стул, а у меня в штанах уже чрезвычайное положение введено и комендантский час отменен! Какое там право помилования, она же меня без ножа режет своими этими... полушариями! Все, баста! Мир катится в тартарары, потому что у монарха – корона, а у этой рыжей бестии – грудь пятого размера, и это, доложу я вам, прерогатива посильнее любой конституции! Пользуется иммунитетом, гадина! Нацепила чулки и думает: «Я – королева, мне и вето в руки». Да я бы на это вето наложил свое... эх... полномочий не хватает! Совсем мужика зажали, никакой свободы воли, одна сплошная бабья диктатура под юбкой!

Прескриптивизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими рушащееся здание европейской цивилизации. Перед ним лежал свежий номер газеты. Вид опечатки в заголовке причинял ему почти физическую боль – сравнимую разве что с мучениями от тесного корсета для утягивания живота и боков.

«Прескриптивизм, – думал он, поправляя пенсне, – вот единственная плотина против хаоса. Язык – это храм, где каждое слово должно стоять на своем законном месте, освященном веками. Мы, прескриптивисты, – последние хранители нормы. Мы диктуем, как должно быть, ибо знаем, что "звОнит" с ударением на первый слог – это первый шаг к каннибализму».

Он с наслаждением обкатывал в уме строгость правил. Прескриптивизм не терпит вольностей: если словарь говорит «твОрог», значит, всякий, кто говорит иначе, – лингвистический еретик. Нужно предписывать, указывать, карать и ограничивать. Порядок – это всегда жесткая вертикаль.

В этот момент за соседний столик присела барышня в неприлично легком платье. Она уронила сумочку, и из нее, кокетливо звякнув, выкатилась губная помада.

– Ах, извиняюся! – пискнула девица, одарив Платона Пантелеймоновича мимолетным взглядом.

Глаз Похотливого дернулся.

– «Извиняюся»? – прошептал он, и в его голосе прорезался хриплый обертон. – Вы, сударыня, изволили употребить возвратную частицу «-ся», что буквально означает действие, направленное на самого себя. Вы сами себя извинили? Какое вопиющее самообслуживание... А ведь язык, если вдуматься, это как женское естество. Его нельзя просто так «употреблять», его надо принуждать к послушанию.

Он подался вперед, и его пенсне угрожающе блеснуло.

– Вот вы, милочка, стоите на позициях дескриптивизма – мол, как пипл хавает, так и правильно? Хрен там плавал! Язык – это баба, которую надо держать в ежовых рукавицах прескрипции. Если ей не вдолбить в голову, где ставить запятую, она ж тебе на шею сядет и ноги свесит. Она ж, сука, текучая – то ей сленг подавай, то заимствования... А норма? Норма – это как строгий ошейник.

Платон Пантелеймонович уже не шептал, он по-хозяйски оглядывал декольте собеседницы, и его эрудиция окончательно приобрела багровый оттенок.

– Вы думаете, лингвистика – это про буковки? Нет, это про власть! Когда я говорю, что правильно «в аэропорту», а не «в аэропорте», я чувствую, как железный прут моей воли входит в плоть этого дряблого мира. Правила – это те же чулки со стрелками: чуть ослабил натяжение, и вся конструкция плывет к чертям собачьим. Язык должен быть тугим, как ляжка молодки, и застегнутым на все пуговицы академического словаря.

Девица в ужасе прижала сумочку к груди.

– Да что вы такое несете... – пробормотала она.

– Я несу свет просвещения в твои темные дебри! – рявкнул Похотливый, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы. – Ты у меня заговоришь по Ожегову, ты у меня будешь склонять каждое числительное до седьмого пота, пока не взмокнешь от напряжения! Прескриптивизм – это не просто наука, это, мать твою за ногу через дедушкино сито, искусство обладания! Я надену на твой говор намордник из исключений и буду смотреть, как ты задыхаешься в тисках безупречного синтаксиса...

Барышня вскочила и бросилась к выходу. Платон Пантелеймонович остался сидеть, возбужденно потирая колено. Он снова посмотрел на газету. Опечатка больше не раздражала его. Она казалась ему многообещающей дырой в заборе, через которую так приятно подглядывать за бесчинствами живой речи.

Преференция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне со строго поджатыми губами. Его крахмальный воротничок впивался в кадык, символизируя жесткую этическую вертикаль.

На столе лежал томик Канта, которым Платон Пантелеймонович время от времени деликатно постукивал по скатерти, подчеркивая ритм своих глубоких, как Марианская впадина, раздумий. Окружающий мир виделся ему тончайшим механизмом, где звон ложечек о фарфор рифмовался с движением небесных сфер.

– Посмотрите, – обратился он к случайному соседу по столику, – как изящно скользит солнечный луч по этой преференции света над тенью. Преференция, мой дорогой друг, есть основа мироздания. Это латинское praeferentia, предпочтение одного объекта другому в силу его исключительных качеств. В экономике это льгота, в торговле – таможенный козырь, в бытии – право первородства эстетики над хаосом. Это когда ты выбираешь лучшее, потому что достоин.

Сосед, студент с немытой головой, испуганно кивнул.

– Вот возьмем внешнюю торговлю, – продолжал Платон Пантелеймонович, чей голос приобрел маслянистую бархатистость. – Режим преференций позволяет товарам пересекать границы с минимальным трением. Трение… Слышите, как звучит? Это ведь не просто сухой термин. Это когда все идет как по маслу. И вот тут, батенька, мы подходим к сути.

В этот момент за соседним столом официантка уронила поднос с эклерами. Громкий хлопок и разлетевшийся крем заставили Платона Пантелеймоновича вздрогнуть. В его глазах вспыхнул недобрый, мутный огонек.

– Вот! – вскричал он, подаваясь вперед так, что студент почувствовал запах дешевого одеколона и вчерашних пельменей. – Типичный пример нарушения режима преференций! Преференция – это когда баба тебе дает скидку на вход в свои покои просто за то, что ты ей в уши насс... налил литров пять сладкого сиропа про «высокое». Вы посмотрите на эту официантку. Видите, как у нее колыхнулось все, когда она нагнулась? А почему? Потому что у нее в башке никакой эрудиции, одно желание, чтоб ее в подсобке оприходовали.

Стиль Платона Пантелеймоновича начал стремительно линять, как старые обои в коммуналке.

– Преференция, говоришь? Да у нее преференция одна – найти хахаля с толстым лопатником. Видал, как она задом крутит, когда крошки сметает? Это она не порядок наводит, это она сигнал подает, мол, заходи, гость дорогой, в мои закрома бесхозные. И ведь какая сука, а? Смотрит вроде как на фиалку, а в глазах – чистый блуд и нехватка витамина «хы».

Студент попытался встать, но Похотливый мертвой хваткой вцепился в его рукав.

– Сиди, салага, слушай умного человека. Все эти ваши налоги и квоты – туфта для девственников. Преференция – это ведь что? Это когда одному партнеру дают льготы, а другого выставляют на мороз с голой... душой. Настоящая преференция – это когда ты ее за загривок берешь в темном углу, а она только похрюкивает от восторга. Эта вон, с эклерами, она же так и просит: «Врежь мне по наглой морде, Платон Пантелеймонович, и потащи в кусты». Посмотри на эти лодыжки, это же не ноги, это рычаги для разврата. Тьфу, аж слюна закипела. Эй, милка! – гаркнул он на все кафе. – Иди-ка сюда, покажи свои таможенные льготы, я тебе такой импорт устрою – до утра не расплатишься!