Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 10)

Официантка попятилась, а Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его речь, некогда изящная, теперь напоминала брань извозчика в публичном доме.

– И бабы, эти сосуды скудоумия, думают: «О, какой гигант!» А гигант-то подыхает! У него там давление, как в паровом котле, и если не пустить юшку, наступит полный некроз и финита ля комедия. Ты сидишь, как столб, а в штанах у тебя – монумент собственной глупости, который даже баба, будь она хоть трижды блудницей, не согнет. Это кара, юноша! Наказание за то, что мы пытаемся казаться тверже, чем мы есть на самом деле!

Он вскочил, опрокинув стул. Мокрое пятно на его панталонах в лучах солнца выглядело зловеще.

– Приапизм – это и есть лицо нашей политики! – вопил он на все кафе. – Стоим колом, гнием заживо, а виду подаем, будто так и надо! Шприц мне! Несите шприц, или я сам вскрою эту плотину!

Когда полицейский выводил Платона Пантелеймоновича под белы рученьки, тот все еще пытался объяснить толпе, что истинная трагедия эрекции заключается в невозможности деторождения при полном сохранении непотребного вида.

Примогенитура

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, прикрывшись свежим номером «Вестника монархиста», и всем своим видом излучал благородную меланхолию. Его крахмальный воротничок впивался в кадык с такой неумолимостью, с какой совесть впивается в грешника, но Платон Пантелеймонович терпел. Он размышлял о судьбах цивилизации, переводя взор с облака, похожего на античную руину, на свой остывающий глясе.

«Мир держится на иерархии, – наставительно думал он, поправляя пенсне. – Без преемственности мы лишь пыль на сапогах истории. Основа основ, корень государственности – это, безусловно, примогенитура. Право первородства! О, этот божественный порядок, когда старший сын наследует все: поместья, титулы, долги и родовое проклятие, оставляя младших братьев на попечение армии или церкви. Чистота линии, неделимость домена... Как это величественно, как...»

В этот момент за соседним столиком официант, неловко взмахнув салфеткой, опрокинул на скатерть вазочку с жирными, сочащимися сиропом профитролями. Одна пироженка, описав кокетливую дугу, шлепнулась прямо на ботинок Платона Пантелеймоновича.

Он вздрогнул. Его правый глаз задергался.

– Вы видите это? – обратился он к сидевшей рядом даме со смартфоном, указывая на кремовое пятно. – Это и есть крах системы. Нарушение порядка. А ведь все начинается с пренебрежения к примогенитуре! Если бы этот юноша-официант понимал, что такое право первенца, он бы не разбрасывался добром. Ведь примогенитура, милостивая государыня, бывает разная. Есть агнатическая, где женщины вообще не в счет – их будто и не рожали, пустое место, дырка от бублика в генеалогическом древе! Есть когнатическая, где барышням позволяют присесть на трон, только если все мужики в роду передохли от подагры или дуэлей.

Платон Пантелеймонович подался вперед, его голос из бархатного баритона превратился в хриплый шепот, а пенсне опасно накренилось.

– А ведь в этом и суть, мадам. Первородство – это же чистая физиология. Кто первый вылез, тот и пан. Но вы только представьте себе эту агнатическую систему в действии... Это же какая суровая мужская дисциплина! Никаких бабских капризов у кормила власти. А сейчас? Посмотрите на эти профитроли. Они же как бабы в дешевом кабаке – мягкие, скользкие, внутри одна пустота и взбитые сливки.

Он облизнулся, и его взгляд окончательно потерял интеллектуальный блеск, наполнившись мутным маслянистым восторгом.

– Вот вы, мадам, небось, тоже не первородная? Сидите тут, финтифлюшки свои поправляете. А примогенитура учит нас: кто первый успел, того и тапки. В любви-с, знаете ли, та же механика. Пока какой-нибудь старший наследник со своей агнатической спесью рассуждает о чистоте крови, шустрый младший брат уже вовсю пользует горничную в сеновале. Потому что у него из наследства – только зуд в штанах и умение вовремя шмыгнуть под юбку.

Платон Пантелеймонович вплотную придвинулся к оторопевшей даме, обдав ее запахом табака и кофейного перегара.

– Ведь что такое наследная масса? Это же тело, мадам! Мясистое, податливое тело державы. И владеть им должен один. А не так, как у этих паршивых германцев с их разделом имущества между всеми отпрысками. Разделишь так бабу на части – и что получишь? Одной ногу, другой ухо? Нет-с, мне подавай майорат! Чтобы вся целиком, со всеми угодьями и низинами, досталась одному господину. И чтоб домен был неделим, понимаете? Чтоб я зашел в эти владения, как истинный монарх, и никакой младший брат в замочную скважину не подглядывал, как я там свои регалии полирую. Эх, распустили вы, девки, примогенитуру... Раньше за право первого тисканья войны затевали, а теперь – тьфу, сплошной демократический разврат и профитроли на штиблетах!

Дама вскочила и, не дослушав лекцию о преимуществах салической правды, пулей вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович тяжело вздохнул, вытер пальцем крем с ботинка и, не стесняясь, облизал его, глядя вслед уходящим лодыжкам.

Пробабилизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подпирая подбородок сухой ладонью и с глубокой скорбью взирая на мир сквозь пенсне. В его осанке угадывался не то отставной сенатор, не то непризнанный гений метафизики. В этот час он размышлял о судьбах цивилизации, сравнивая суету официантов с броуновским движением атомов в остывающей Вселенной.

– Ах, – шептал он, поправляя крахмальный воротничок, – как печально осознавать, что большинство современников барахтается в болоте догматизма, не понимая изящества вероятностных структур...

В этот момент официантка, проносившая мимо поднос, задела край стола, и чайная ложечка с мелодичным звоном упала на паркет.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. В его глазах зажегся недобрый, фосфоресцирующий огонек.

– Вот оно! – воскликнул он, обращаясь к испуганной девушке. – Классический пример для иллюстрации теории пробабилизма! Вы ведь знаете, милочка, что такое пробабилизм? Это великое учение иезуитских моралистов XVII века. Оно гласит: если в вопросе греха или долга нет полной ясности, человек волен следовать «вероятному» мнению, даже если противоположное кажется более верным. Мы живем в мире допущений! Нет абсолютной истины, есть лишь степень вероятности того, что вы сейчас не специально уронили этот столовый прибор, чтобы привлечь мое внимание к своим щиколоткам.

Он подался вперед, и его тон из академического стал вкрадчивым, с неприятной хрипотцой.

– Ведь пробабилизм, если вдуматься, это ключ к любой юбке. Возьмем, к примеру, вашу... э-э... моральную устойчивость. С точки зрения строгого тутиоризма, вы – честная дева. Но пробабилизм шепчет нам: существует хотя бы один авторитетный источник – скажем, подвыпивший почтальон или я в три часа ночи – который считает, что ваша честность под большим вопросом. А раз мнение авторитетно, значит, оно вероятно. А раз оно вероятно, то я имею полное право действовать, исходя из этой грязной, сладкой возможности!

Платон Пантелеймонович облизнул пересохшие губы. Его крахмальный воротничок окончательно обмяк.

– Понимаешь, шкура, – просипел он, переходя на доверительный бас, – все в этом мире – пробабилизм. Ты вот стоишь, глазками хлопаешь, а по теории вероятности ты уже в каморке у шеф-повара на старом тулупе кувыркаешься. И это логично! Если есть шанс один на миллион, что ты не прочь за сто рублей показать коленки, значит, я уже могу планировать, как буду зажимать тебя у черного хода. Потому что истина – это скука для попов, а для нас, знатоков, важна лазейка! Вся эта мировая гармония – просто куча баб, которые «хайли лайкли» хотят, чтобы их потискали в подворотне. Ложка упала – значит, космос подает сигнал: пора переходить к делу, пока вероятность не обнулилась...

Официантка, не дослушав лекцию о моральном релятивизме, стремительно ретировалась. Платон Пантелеймонович снова поправил пенсне, тяжело вздохнул и записал в блокноте: «Интеллектуальный уровень общества ничтожен. Не готовы к восприятию сложных логических конструкций».

Пробанд

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне с таким видом, будто лично принимал роды у мировой гармонии. Его лицо выражало крайнюю степень духовного запора, свойственную лишь тем, кто считает чтение этикеток от освежителя воздуха «глубоким погружением в герменевтику».

Надменно вздернутый нос Платона Пантелеймоновича, казалось, пытался унюхать грехопадение в соседнем районе Санкт-Петербурга, а его пенсне держалось на честном слове и высокомерии, рискуя в любую секунду совершить суицидальный прыжок в чашку с цикорием.

«Ах, это броуновское движение толпы, – мыслил он, глядя в окно. – Эти экзистенциальные пустоты в глазах прохожих! Только разум, этот чистый кристалл логоса, способен структурировать хаос бытия».

В этот момент к соседнему столику подошла молодая пара. Юноша, путаясь в терминах и длинном шарфе, начал с жаром объяснять спутнице основы генетики.

– Видишь ли, дорогая, – воодушевленно произнес он, – если мы хотим понять наследственность, нам нужен пробанд. Это лицо, с которого начинается сбор родословной, тот самый «нулевой пациент» в генеалогическом древе...