Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 12)

Платон Пантелеймонович перевел дух и продолжил:

– Педагог должен быть как опытный жиголо: подразнить, довести до кипения юмором, заставить суку-информацию сдаться без боя. Юмор и ирония – это же лучшая смазка для тугих мозгов! Дозированный мат-перемат, легкий стеб – и вот уже девки на первой парте не конспекты строчат, а дышат часто-часто, потому что знания в них входят как по маслу. Да любая бабища, даже самая злая министерская проверка, поплывет, если устроить ей этот... как его... интерактивный абьюз на кафедре. Разрушать барьеры надо жестко, с корнем вырывать эти заборы приличий, чтобы между тобой и аудиторией только пот, драйв и голые, бесстыжие факты!

Строгая дама за соседним столиком поперхнулась латте и испуганно уставилась на Платона Пантелеймоновича, с губ которого уже капала слюна буйного просвещения. А он, окончательно расстегнув пиджак и вытирая вспотевшую шею, победоносно смотрел вдаль, уверенный, что только что вывел идеальную формулу современного образования.

Провокация

Платон Пантелеймонович Похотливый замер за столиком с выражением такой бескрайней значительности, словно мироздание ежесекундно запрашивало у него разрешение на вращение земной оси.

На коленях у него покоился томик Шопенгауэра, а в глазах застыла скорбь о несовершенстве мироздания. Он созерцал прохожих через пенсне, мысленно облачая их в тоги и приписывая им стоические добродетели.

– Эфемерность бытия, – шептал он, глядя на пролетающий тополиный пух, – суть лишь прелюдия к вечному покою духа. Мы все – искры в костре Творца.

В этот момент за соседний столик приземлилась шумная компания. Официант, торопясь угодить гостям, неловко взмахнул подносом, и одна-единственная капля вишневого сиропа сорвалась вниз, бесцеремонно шлепнувшись на белоснежную скатерть прямо перед Платоном Пантелеймоновичем.

Платон Пантелеймонович замер. В его голове заскрежетали шестеренки.

– Обратите внимание, господа, – произнес он вдруг громогласно, обращаясь к пустоте, – каков символизм! Эта алая клякса на девственном полотне... Ведь это чистой воды политическая провокация мирового масштаба. Мы видим здесь аллегорию на действия западных держав: они так же бесцеремонно вторгаются в суверенное пространство нашей тихой гавани, пытаясь вызвать ответную реакцию, спровоцировать хаос ради личной выгоды!

Он подался вперед, и его пенсне угрожающе качнулось.

– Но что есть провокация в своей первооснове? Это ведь зов. Это дерганье за ниточки низменных инстинктов. Вот и правительство наше – как та бабенка из второй парадной, Зинка. Тоже, знаете ли, выйдет на балкон в одном исподнем, семечки лузгает и вроде как на небо смотрит. А сама, стерва, знает, что я на нее гляжу. Это же чистая замануха, психологический прессинг!

Платон Пантелеймонович облизнул сухие губы, и его тон растерял остатки петербургского лоска.

– И вот ты стоишь, как дурак, смотришь на эти ее «геополитические высоты», а в башке уже не Шопенгауэр, а как бы эту провокаторшу за загривок да в каморку. Потому что вся мировая дипломатия – это когда тебе филейной частью крутят, обещают безвизовый режим, а в итоге ты сидишь с пустым кошельком и чесоткой. Зинка-то тоже: глазки строила, про высокие материи втирала, а как до дела дошло – «дай тысчонку на папиросы». Тьфу! Все они, и политики, и бабы, на одном станке точены – сперва разогреют своей провокацией, а потом ты виноват, что у тебя штаны жмут и в душе скверно.

Он громко шлепнул ладонью по столу, перевернув чашку.

– Вот и ты, девка! – заорал он на проходящую мимо даму в строгом костюме. – Ишь, застегнулась до подбородка, стерва! Провоцируешь, значит? Хочешь, чтоб я думал, будто там у тебя Российская национальная библиотека? Да знаю я вас, кобыл драных! Под этим пиджаком у тебя такие же потные булки, как у всех, и ждешь ты только случая, чтоб раздвинуть свои…

Охранник заведения мягко, но решительно взял Платона Пантелеймоновича под локоть.

– Позвольте, – бормотал Похотливый, упираясь и пытаясь укусить охранника за рукав. – Это же чистая диалектика! Провокация – это щель в заборе приличий, куда каждый кобель норовит сунуть нос! Вы не имеете права прерывать философский дискурс! Все вы – подстилки мирового хаоса!

Продуцент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и с видом утомленного демиурга взирал на суету бытия. В его сознании, словно в античном портике, прогуливались тени великих: тут Кант поправлял пенсне, там Спиноза шлифовал линзы.

Мировая гармония, по мнению Платона Пантелеймоновича, зиждилась на строгой иерархии смыслов, где он сам занимал место где-то между просвещенным монархом и верховным жрецом эстетики.

– Взгляните на этот закат, – обратился он к официанту, небрежно поправляя шелковый пластрон. – В нем чувствуется некая телеологическая завершенность, не находите? Природа выступает здесь как высший продуцент, генерирующий визуальные смыслы для нашего бренного взора.

Официант, юноша с глазами испуганного оленя, лишь молча переставил чашку. Платон Пантелеймонович вздохнул о скудости умов. Его мысли переключились на термин «продуцент». В биологическом смысле это ведь основа основ – организмы, способные производить органические вещества из неорганических с помощью фотосинтеза или хемосинтеза. Растения, водоросли, автотрофы. Без них мир – сухая пустыня, без них нет жизни, нет первичной биомассы, которую потом сожрут консументы.

И тут случилось оно. За соседним столиком пышная дама в леопардовом манто случайно опрокинула на себя вазочку с зеленым фисташковым мороженым. Зеленая жижа медленно поползла по рельефному бюсту.

В глазах Платона Пантелеймоновича вспыхнул недобрый, маслянистый огонек. Философская плотина дала трещину.

– Вот оно, господа! – воскликнул он, подаваясь вперед, и голос его из бархатного баритона превратился в хриплое карканье. – Вы видите этот хлорофилловый оттенок на ее фасаде? Это же символ! Продуцент – это не просто травка в поле, это метафора первичной энергии, которая питает все наше скотское существование. Вот эта мадам, она же как жирная почва, ждет своего сеятеля. Понимаете, к чему я клоню?

Он облизнулся, и его благообразный облик начал стремительно линять, как дешевые обои в притоне.

– Все эти ваши фотосинтезы – чушь для институток! Настоящий продуцент – это когда баба так наливается соками, что хоть сейчас в силосную яму кидай. Гляньте, как у нее это мороженое между буферов затекло, а? Чистая органика! Она же сама как перезревшая грядка, так и просит, чтоб ее хорошенько вспахали ржавым плугом. Какая там политика, какой Кант? Все сводится к одному: как бы затащить эту клумбу в чулан и показать ей, как работают настоящие «природные силы».

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, его лощеный вид окончательно испарился.

– Вы посмотрите, как она это вытирает! Как потная кобыла после сенокоса. Эй, милочка! – крикнул он, окончательно переходя на хриплый лай. – У тебя там под леопардом, небось, целый тропический лес запрел? Вот где настоящий биоценоз, вот где жизнь кипит, в этих складках жирных... Слышь, ты, продуцентка недоделанная, иди сюда, я тебе покажу, как органику перерабатывать!

Официант уже занес руку, чтобы позвать охранника, но тут произошло нечто непредвиденное. Вместо того чтобы упасть в обморок или разразиться визгом, дама в леопардовом манто медленно повернула голову к Платону Пантелеймоновичу. Ее глаза, до этого казавшиеся сонными, сверкнули тем же лихорадочным блеском, какой бывает у патологоанатомов при виде редкой патологии.

Она небрежно слизнула фисташковую каплю с пальца и проговорила голосом, в котором медовая тягучесть профессорской кафедры смешивалась со скрежетом портового кабака:

– Послушайте, вы, недотыкомка в панталонах... Ваша дедукция хромает на обе ноги, как сифилитичный сатир. Вы изволили упомянуть продуцентов? Как тонко, как претенциозно! Но вы, как типичный маскулинный шовинист, забыли, что автотрофы – это самодостаточные единицы. Им не нужен ваш «ржавый плуг», чтобы синтезировать энергию из квантов света.

Она шагнула к нему, и Платон Пантелеймонович невольно вжался в спинку стула. Дама нависла над ним, обдав ароматом тяжелых духов и запахом свежего перегноя, исходившим от ее декольте.

– Если я – продуцент, – продолжала она, понижая голос до интимного рыка, – то вы, сударь, даже не консумент первого порядка. Вы – типичный редуцент. Сапротроф! Существо, которое питается исключительно гнилью, падалью и тем, что осталось от чужого банкета жизни. Вы же только и можете, что копаться в чужих нечистотах своими мыслишками, разлагая высокую эстетику до уровня привокзального нужника.

Она вдруг бесцеремонно схватила его за галстук и притянула к своему лицу. Ее манеры окончательно превратились в лохмотья.

– Слышь, ты, философ кофейный... Думаешь, под этим леопардом тропики? Да там такая экосистема, что твой вялый «пестик» отсохнет в первую же секунду от токсичного шока. Ты мне про влажный перегной задвигаешь? Да я тебя самого в этот перегной закатаю так, что из тебя только лопухи для подтирки вырастут. У меня там, милок, не просто биоценоз, у меня там хемосинтез в условиях абсолютной тьмы и высокого давления.

Она плотоядно оскалилась, и Платон Пантелеймонович с ужасом заметил, что у нее на зубе прилип кусочек укропа, похожий на маленького изумрудного паразита.