Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 11)

Глаза Платона Пантелеймоновича внезапно остекленели. Слово «пробанд» ударило его в темя, точно кирпич, обернутый в бархат.

– Пробанд? – прошептал он, и его голос из академического тенора сорвался в хриплый баритон. – Пробанд, говорите? О, юноша, вы даже не представляете, какую бездну вы разверзли перед моим взором. Ведь что есть пробанд в своей метафизической наготе?

Он медленно повернулся к паре, и его лицо начало странным образом оплывать, теряя черты рафинированного интеллигента.

– Вы мыслите узко, как лаборант в засаленном халате! – выкрикнул Похотливый, подаваясь вперед. – Пробанд – это не просто кружочек или квадратик в вашей сраной схеме. Это же начало всех начал, та самая отправная точка, та девка, с которой все и завертелось! Понимаете? Вот представьте: стоит она, эта ваша первородная самка, эта пробандиха, прости господи, и от нее во все стороны прут гены, как метастазы.

Он шумно втянул носом воздух, и его галстук-бабочка съехал набок.

– Мы же зачем этого пробанда ищем? Чтобы понять, откуда у внуков кривые ноги или тяга к портвейну! Мы лезем в ее белье, в ее анамнез, в ее темное прошлое. Мы смотрим на эту кобылу и гадаем: с кем она там терлась в пятом колене, что у правнука теперь уши торчат, как у осла? Это же чистая, незамутненная похоть, облеченная в форму медицинской анкеты!

Юноша побледнел и попытался отодвинуть стул, но Платон Пантелеймонович уже вцепился в край их стола грязноватым ногтем.

– Генетика – это просто способ легально подглядывать в чужие спальни через лупу! Вы говорите «доминантный признак», а я вижу альфа-самца с потными подмышками! Вы говорите «рецессивный ген», а я вижу хилую девку, которая поддалась под забором за чекушку! Весь ваш мир – это огромная, вонючая куча тел, где один пробанд стоит в центре и манит всех своим доминантным седалищем. Да любая баба в этом зале – потенциальный пробанд, если к ней присмотреться с нужным градусом цинизма. Вон та, в розовом, думаете, она кофе пьет? Нет, она транслирует свои Х-хромосомы, ищет, кому бы впрыснуть свою наследственную заразу, чтобы через сто лет какой-нибудь очкарик изучал ее родословную и плевался!

Платон Пантелеймонович окончательно сорвался на крик. Слюна брызнула на скатерть.

– Пробанд – это сука судьбы! Это мясо, давшее ростки! И не надо мне тут про науку, когда у нас у всех между ног генетический код пульсирует, как бешеный пес!

Когда перепуганная пара, спотыкаясь, вылетела на улицу, Похотливый мгновенно обмяк. Он брезгливо стряхнул невидимую пылинку с лацкана, вернул лицу выражение оскорбленной добродетели и величественно водрузил пенсне на место.

– Дикари-с, – бросил он пустому залу с интонацией византийского патриарха. – Совершенно не способны возвыситься над биологической вульгарностью до чистых эмпиреев духа. Официант, мой счет!

Пробоно, pro bono

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в углу кофейни с таким видом, будто на его плечах покоились руины Римской империи, а в кармане жилетки – ключи от тайн мироздания.

Его взор, придавленный массивным пенсне, скользил по лицам прохожих с брезгливым состраданием истинного аскета. Пока толпа суетилась в погоне за призрачным комфортом, в его голове, как в реторте алхимика, переплавлялись вековые истины.

– Тщета и томление духа, – изрек он, обращаясь к сизому пару над чашкой безвкусного ячменного напитка. – Мы заперты в темнице собственного невежества, где даже искры божественного огня заменены мигающим сиянием рекламных вывесок.

В этот момент за соседний столик приземлился молодой человек с ноутбуком. Он выглядел так, будто только что выпил всю энергию Солнечной системы.

– Представляешь, – возбужденно бросил юноша в трубку телефона, – я решил взять этот кейс pro bono. Юридическая помощь, все дела. Чистое волонтерство ради общего блага.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «пробоно» вошло в его ушную раковину, как заноза в шелк. Он медленно повернул голову, и его взгляд стал тяжелым, как чугунная плита.

– Вы сказали «пробоно»? – голос его дрожал от нахлынувшей «эрудиции». – О, юноша, вы касаетесь основ мироздания. Pro bono publico – ради общественного блага. Это когда профессионал отдает свои таланты безвозмездно, дабы восстановить справедливость в мире, погрязшем в меркантильности. Это высший акт гражданского мужества, это... это...

Платон Пантелеймонович вдруг запнулся. Его глаза подернулись маслянистой пленкой. Логическая цепочка в его голове, начавшаяся с античных добродетелей, сделала резкий, ломающий кости поворот.

– Ведь что такое, по сути, эта ваша бесплатная помощь? – продолжил он, и голос его из бархатного баритона стал превращаться в надтреснутый шепот. – Это же чистая похоть духа. Вы отдаетесь ситуации даром. А где даром, там, мил человек, и начинается самая гниль. Вот взять бабу. Она ведь тоже иногда «пробоно» выступает, когда ей в голову моча ударит или медовухи переберет. Вы думаете, вы закон защищаете? Нет, вы как та Лерка из шестой парадной, которая за просто так всем хвост крутит, лишь бы в центре внимания оказаться.

Юноша отодвинулся, но Платон Пантелеймонович уже вошел в пике. Его высокопарный слог осыпался, как штукатурка в притоне.

– Это же сладострастие в чистом виде! – брызгал он слюной, переходя на хрип. – Ты ее, Фемиду-то эту, по углам за бесплатно жмешь, бумаги свои в нее суешь, а она, сука такая, только и рада, что ты, дурак, без гонорара потеешь. Пробоно... тьфу! Это же как прийти в бордель и пытаться там в шахматы играть – финал-то один: все равно все кончится в койке с какой-нибудь расхристанной девкой, которая тебе вместо параграфа закона голую задницу покажет. Вот она, твоя филантропия! Сначала ты иск бесплатно пишешь, а потом у тебя уже в штанах горит от осознания собственного величия, и ты лезешь к ним всем под юбки, потому что «я же добрый, мне положено».

Он грохнул чашкой о стол. Коричневая жижа выплеснулась на его некогда белый воротничок.

– Все они – пробоно! И политика ваша, и погода! Вон тучи собрались – сейчас как дадут дождем, на халяву, всех замочат, как шлюх под брандспойтом. Грязища, слякоть, бабы потные... тьфу, мир – это один сплошной бесплатный вертеп, где каждый норовит сунуть свою бескорыстность в чужую щель!

Платон Пантелеймонович замолчал, тяжело дыша. Его пенсне сползло на кончик носа, открывая безумный, плотоядный взгляд человека, который только что доказал, что любая добродетель – это лишь прелюдия к грехопадению.

Провокативная педагогика

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою просвещенную плоть по весеннему бульвару с грацией породистого комода. Наш герой обладал редким даром: он умел молчать так, что окружающим становилось стыдно за свой низкий уровень IQ.

Похотливый занял стратегическое место в кофейне «Академический гусь». Вокруг шумел Санкт-Петербург, не подозревающий о своей дремучести, и Платон Пантелеймонович великодушно скользил взором по лицам посетителей и вывескам в окне, мысленно исправляя чужие грамматические ошибки. Мир в его глазах был устроен строго, иерархично и чрезвычайно прилично – как хороший швейцарский пансион, где он, разумеется, числился главным попечителем.

В этот момент за соседний столик приземлилась пара – строгая дама в очках и молодой человек с растрепанными чувствами и учебником в руках.

– Послушайте, коллега, – громко сказала дама, – ваша сухая теоретическая лекция провалилась. Студенты спали! Вам нужна провокативная педагогика.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левое ухо хищно повернулось в сторону собеседников. Провокативная педагогика! О, этот термин заставил его мозг выстроить мгновенную, монументальную логическую цепь.

– Провокативная педагогика... – прошептал он в чашку с эспрессо, и глаза его масляно заблестели. – Какое глубокое, какое... чувственное латинское по происхождению словосочетание. Ведь что есть провокация в обучении? Это же чистый, незамутненный акт совращения ума! Это когда преподаватель, отринув ложный стыд и академические панталоны, сознательно разрушает барьеры между собой и аудиторией. Он использует юмор, тонкую иронию, даже дозированный сленг – все ради того, чтобы вонзиться в девственное сознание студента и вызвать там мощный интеллектуальный отклик! Это же педагогический экстаз, призванный повысить мотивацию, растолкать это ленивое, заплывшее жиром Эго обучающегося!

Платон Пантелеймонович подался вперед, его приличный облик начал стремительно осыпаться, как сухая штукатурка. Мысли понеслись по накатанным рельсам, увлекая за собой культуру и синтаксис.

– Вот взять, к примеру, эту самую мотивацию через разрушение барьеров. Это ведь как в жизни, когда ты подкатываешь к бабе в прокуренном баре на окраине. Ты же не цитируешь ей Канта, верно? Ты снимаешь галстук, подмигиваешь и выдаешь какую-нибудь сальную шуточку, чтоб она сразу поняла: церемоний не будет. Провокативная педагогика – это когда ты берешь эту зажатую, закомплексованную деваху, в смысле – науку, и срываешь с нее эти душные, строгие юбки параграфов! Ты оголяешь саму суть! Студенты спят? Конечно, спят, если ты бубнишь как импотент на партсобрании! А ты зайди с козырей. Ты шлепни по столу крепким словцом, подмигни патлатому с задней парты, мол, хорош в телефоне залипать, щас мы эту тему раскатаем так, что у тебя искры из глаз посыплются.