Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 13)

– Хочешь посмотреть на мою «первичную продукцию»? – прохрипела она, запуская руку в глубокий карман манто и выуживая оттуда помятый, сочащийся соком огурец. – Видишь этот плод фотосинтеза? Он крепкий, зеленый и пупырчатый, в отличие от твоих дряблых силлогизмов. Иди-ка сюда, мой дохлый консумент, я научу тебя, как правильно утилизировать органические отходы в условиях замкнутого пространства за этой ширмой...

Платон Пантелеймонович почувствовал, как его хваленая эрудиция превращается в жидкий кисель. Он, привыкший быть единственным агрессором в этом мире тонких материй и толстых намеков, вдруг осознал: его зажали в угол профессиональным гербарием.

– Позвольте... – пролепетал он, пытаясь восстановить статус-кво. – Мы же в приличном собрании! Эстетика продуцента подразумевает созерцание, а не... не этот ваш биологический террор!

– Заткнись, сапрофит! – рявкнула дама, хватая его за шиворот мощной пятерней. – Сейчас мы проверим твою теорию на практике. Перейдем от фотосинтеза к прямому поглощению.

Она потащила его в сторону подсобного помещения, мимо онемевшего официанта, который только и смог, что перекреститься меню. В тесном чулане, среди швабр и мешков с необжаренным кофе, пахло пылью и застоявшимся вожделением. Платон Пантелеймонович оказался прижат к стеллажу с моющими средствами.

– Смотри на меня, ты, жертва естественного отбора! – прошипела дама, срывая с него пластрон. – Ты хотел «грязной органики»? Ты хотел видеть, как природа берет свое? Так вот, я – твоя экологическая катастрофа. Мой метаболизм требует жертв, и твой хилый гуманизм пойдет на удобрения.

Она притерлась к нему всем весом своего леопардового могущества. Платон Пантелеймонович почувствовал, что его костлявые колени упираются в нечто мягкое, но пугающе неотвратимое, как сель.

– О, этот запах! – вдруг взвыл он, теряя остатки человеческого облика. – Это же запах гниения высших порядков! Ваше манто пахнет как свалка в июльский полдень, и это... это божественно! Вы – не просто продуцент, вы – черная дыра в пищевой цепочке!

– Соси лапу, философ! – хриплым басом отозвалась она, впиваясь в его губы ртом, в котором вкус фисташкового мороженого смешался с привкусом дешевого табака и ярости. – Сейчас я покажу тебе, как в природе происходит круговорот веществ. Ты у меня не просто выделишь энергию, ты в ней захлебнешься!

В темноте чулана послышался треск рвущейся ткани – это безупречные панталоны Платона Пантелеймоновича не выдержали натиска стихийной силы. Высокопарные мысли о Канте окончательно сменились влажным чавканьем и животными стонами.

В этой тесной коморке два безумца нашли свою нирвану: среди грязных тряпок и ведер они самозабвенно превращали свою эрудицию в первобытный ил, доказывая, что в конечном счете любой продуцент заканчивает свои дни в объятиях самого ненасытного потребителя.

Прозелитизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», скрестив ноги так изысканно, будто его скелет был отлит из слоновой кости. Перед ним лежал томик Канта, а в глазах застыла скорбь о судьбах европейской цивилизации.

Весеннее петербургское солнце, это бесстыжее светило, золотило его солидную залысину, а в голове у Платона Пантелеймоновича плавали образы столь возвышенные, что обыватель, глядя на него, непременно захотел бы покаяться в грехе невежества.

– Мироздание, – шептал он, едва шевеля губами, – есть лишь отзвук великой тишины, в которой дух ищет своего отражения.

Его взгляд упал на группу молодых людей за соседним столиком. Они горячо обсуждали что-то, активно жестикулируя.

– Да поймите вы, – донеслось до уха Платона Пантелеймоновича, – это чистой воды прозелитизм! Они просто пытаются переманить всех на свою сторону, не считаясь с логикой.

Платон Пантелеймонович замер. Термин «прозелитизм» подействовал на него как запах валерьянки на кота, но кота, обремененного пятью неоконченными высшими образованиями. Он медленно поправил пенсне.

– Прозелитизм... – произнес он, обращаясь в сторону испуганной официантки. – Милочка, осознаете ли вы масштаб драмы? Ведь прозелитизм – это не просто стремление обратить другого в свою веру. Это яростная, почти животная потребность навязать свое мироощущение, это экспансия духа! Это когда неофит, едва обсохнув после купели новой идеи, бросается на ближнего с целью поглотить его волю. Это же метафизическое насилие над личностью!

Официантка попятилась, а Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его голос стал ниже, а высокопарный штиль начал давать трещину, сквозь которую полезло нечто липкое.

– Ведь что такое прозелит? Это же, по сути, тот же тип, что и в любви... если это можно назвать любовью. Вот идет такая баба по улице, вся из себя в духовных исканиях, а ты ей – р-раз! – и свою веру в неокрепший ум вливаешь. Это же как с этой... как ее... Лизкой из академии наук. Она мне про Канта, а я вижу – глаза-то бегают, ищет, кому бы поддаться. Прозелитизм, ангел мой, это когда ты ее к стенке прижал и начинаешь в уши дуть про спасение души, а сам уже прикидываешь, как у нее под юбкой эта самая душа устроена.

Он подался вперед, смахнув чашку с кофе. Коричневая жижа потекла по столу, напоминая о бренности бытия.

– И вот она, дура, верит! Думает – приобщение к истине. А это просто голый инстинкт доминирования. Я ей говорю: «Лизонька, отрекись от прошлого, иди в мою секту любителей прекрасного». А сам смотрю, как у нее пуговицы на кофте от натуги трещат. Это ж высший пилотаж – так заболтать бабу, чтоб она сама колготки сняла во имя великой идеи. Все эти пророки – те еще кобели, я вам скажу. Чем выше слог, тем грязнее помыслы. Мы же все, по сути, ловим этих овечек на крючок веры, чтоб потом, в темном углу, показать им настоящий, так сказать, догмат без прикрас.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его глаза, еще минуту назад горевшие огнем интеллекта, теперь маслянисто блестели, как два куска залежалого сала.

– Так что прозелитизм – это, считай, прелюдия. Сначала ты ей цитируешь Писание, а через пять минут она у тебя в каморке уже изучает устройство мироздания в горизонтальном положении. И никакой Кант тут не поможет, когда в дело вступает старый добрый основной инстинкт под соусом духовного возрождения.

Он громко икнул и полез в карман за платком, случайно вытащив вместе с ним засаленную фотографию из журнала для взрослых.

Прокрастинация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев челюсть указательным пальцем – жестом, который, по его мнению, придавал ему сходство то ли с роденовским «Мыслителем», то ли с министром иностранных дел в момент принятия судьбоносного решения. Перед ним остывало латте.

«Мир, – мысленно изрекал Платон Пантелеймонович, помешивая ложечкой напиток, – есть не что иное, как бесконечная анфилада нереализованных потенций. Мы все пребываем в состоянии экзистенциального замирания. Взгляните на этот социум. Энтропия духа. Люди суетятся, не осознавая, что истинное бытие сокрыто в созерцательной лени».

Платон Пантелеймонович как раз предавался изысканному анализу феномена прокрастинации. Он считал ее не пороком, а высшей формой интеллектуального гуманизма.

«Что есть откладывание дел на потом? – вопрошал он внутренним голосом, напоминающим звук виолончели. – Это сложный нейробиологический танец между префронтальной корой и лимбической системой. Мы не просто бездельничаем. Мы бережем свои ментальные ресурсы от вульгарного соприкосновения с реальностью. Прокрастинатор – это архитектор несбывшихся возможностей, он строит храмы из намерений, которые никогда не будут осквернены завершением».

В этот момент за соседний столик присела барышня в нежно-голубом платье. Она достала из сумочки зеркальце и принялась поправлять локон. Зеркальце пустило солнечный зайчик, который на мгновение ослепил Платона Пантелеймоновича.

Щелкнуло.

– Вот видите! – воскликнул он вдруг вслух, обращаясь к перепуганному официанту. – Типичный пример экзистенциального паралича! Она уже десять минут смотрит в стекло, вместо того чтобы созидать. Но в этом и кроется корень женской природы. Женщина – это ведь и есть воплощенная прокрастинация. Она манит тебя обещанием счастья, а на деле только тянет резину, как жеваную ириску на батарее.

Платон Пантелеймонович подался вперед, его пенсне хищно блеснуло.

– Ведь что такое девка? Это же чистый саботаж рабочего процесса. Ты думаешь: «Вот сейчас я напишу трактат о судьбах Отечества», а в голове у тебя уже вертятся ее ляжки, как окорока на вертеле. И ты сидишь, слюни пускаешь, откладываешь перо, потому что представляешь, как эта голубая юбка задирается выше ватерлинии.

Он шумно втянул воздух, и его высокопарный тон окончательно дал трещину, обнажив нечто приземленное и хриплое.

– Вся эта ваша «прокрастинация» – просто ширма для похотливого кобеля! – почти прорычал он. – Мы ж почему дела-то не делаем? Потому что ждем, когда какая-нибудь мадам вильнет кормой, чтоб мы могли за ней увязаться. У нас в башке не «лимбическая система», а сплошной бордель с немытыми полами. Вот эта фифа за соседним столом – она ж специально губы красит, чтоб я отчет в налоговую не дописывал. Она – мой главный недострой! Я бы ее так прокрастинировал в подсобке, чтоб у нее все шестеренки заклинило. Тянешь, тянешь до последнего, а потом – бах! – и вместо годового отчета у тебя в руках только расстегнутый лифчик и полное опустошение.