Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 4)

Перед ним лежал нетронутый эклер и томик, на обложке которого золотом горело имя Бодрийяра. Платон Пантелеймонович взирал на мир с той меланхоличной брезгливостью, которая свойственна лишь людям, точно знающим, что реальность давно заменена копией без оригинала.

«Симулякр, – думал он, глядя на проходящую мимо даму в шляпе. – Всего лишь репрезентация образа, лишенная сакральной сути. Мы живем в эпоху тотальной иронии, где даже этот кофе – не кофе, а цитата из меню, деконструкция бодрости».

В этот момент за соседним столиком произошло событие ничтожное, но фатальное. Молодой человек в очках, пытаясь достать блокнот, неловко задел ложечкой чашку. Раздался тонкий, дребезжащий звон, и капля латте упала на раскрытую страницу книги.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его глаз дернулся, а в голове закрутились шестеренки железной, неумолимой логики.

– Вот оно! – воскликнул он, подавшись вперед и обращаясь к опешившему юноше. – Вы видите? Это же идеальная иллюстрация нашего бытия! Вы только что совершили акт деконструкции смыслов. Понимаете ли вы, юноша, что такое постмодернизм в своей нагой, бесстыдной сути? Это когда иерархии рушатся, когда высокая культура и низкий быт сливаются в экстазе хаоса. Это игра, где нет правил, а есть только бесконечные интерпретации.

Юноша попытался извиниться, но Похотливый уже не слышал. Он вошел в пике.

– Мы отрицаем метанарративы! – гремел Платон Пантелеймонович, и его голос начал приобретать странную, липкую хрипотцу. – Постмодерн – это ведь как расстегнутая ширинка бытия. Мы все деконструируем, все превращаем в коллаж. Вот вы пролили молоко. Это пастиш! Это цитирование хаоса. А знаете, что еще является пастишем? Женская натура, мил человек. Она ведь тоже вся из фрагментов состоит, из цитат старых любовников и фальшивых восторгов.

Он облизнулся, и его благообразный облик начал стремительно оплывать, как дешевая свеча.

– Гляньте на ту бабу у окна, – он ткнул пальцем в сторону интеллигентной дамы. – Думаете, там душа? Черта с два! Там сплошной интертекст. Она же как старая газета: все ее читали, все подчеркивали, а толку? Постмодерн учит нас, что истины нет, есть только процесс потребления. Вот я ее сейчас деконструирую взглядом – и вижу, что под этой юбкой скрывается не смысл жизни, а банальный симулякр ее вчерашних похождений с каким-нибудь кавалером в общаге.

Платон Пантелеймонович придвинулся ближе, обдав юношу запахом несвежего коньяка и интеллектуального тления.

– Весь мир – это просто куча тел, наваленных друг на друга в поисках кайфа, прикрытая умными словами. Свобода – это когда ты понимаешь, что любая филологическая деваха – это просто текст, который хочется порвать по швам. Все эти смыслы, все эти Бодрийяры... они же как презервативы: защищают от реальности, но мешают чувствовать настоящую, потную, грязную жизнь. Понимаешь, паря? Мы все в одной большой постели, где вместо одеяла – цитаты, а вместо любви – механическое трение органов, которое мы называем «диалогом культур».

Он тяжело задышал, глядя на остатки эклера так, будто тот только что сделал ему непристойное предложение.

– Постмодерн, – прошептал он, вытирая пот со лба. – Это когда уже неважно, кто сверху, главное – чтобы ирония была поострее, а баба – поразвратнее в своих метафорах. Тьфу, принесите водки, я чувствую потребность в тотальной аннигиляции субъектности.

Постулат

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, сложив руки на животе с таким видом, будто он только что закончил редактировать мироздание и остался доволен лишь пунктуацией. Взгляд его, подернутый дымкой интеллектуального превосходства, покоился на капле дождя, медленно ползущей по стеклу.

«Мир есть строгая иерархия смыслов, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Все в нем зиждется на незыблемых основаниях, на тех гранитных плитах духа, которые мы называем постулатами».

Он с наслаждением прокрутил это слово на языке. Постулат! Истина, принимаемая без доказательств в силу ее самоочевидности или теоретической необходимости. Это вам не жалкая гипотеза, требующая подтверждений, опытов и суеты. Постулат – это царственный жест мысли, отсекающий сомнения.

Как говаривал Эвклид или кто-то столь же признанный в приличном обществе: «Да будет так, ибо иначе – нелепица». На постулатах стоят геометрия, физика и само здание нашей хрупкой цивилизации. Не нужно доказывать, что параллельные прямые не жаждут встречи в бесконечности – это аксиоматический фундамент, на котором мы возводим храм логики.

В этот момент за соседним столиком молодая официантка в тугом фартуке неосторожно задела подносом край стола. Кофейная ложечка с мелодичным звоном упала на паркет, а сама девушка, охнув, нагнулась, чтобы ее поднять.

В голове Платона Пантелеймоновича что-то щелкнуло, словно в старом патефоне сменили пластинку. Высокий штиль Эвклида мгновенно сменился хриплым дыханием питерской подворотни.

– Вот он, живой пример неопровержимости! – пробормотал он, и его глаза подозрительно заблестели. – Посмотрите на этот изгиб спины. Разве это не чистейший постулат? Тут ведь никакой доказательной базы не требуется, все и так на виду, прямо в глаза лезет. Любая геометрия меркнет перед этой выпуклой истиной.

Он подался вперед, впиваясь взглядом в натянутую ткань юбки.

– Ведь что такое, по сути, аксиома? Это когда тебе не надо объяснять, почему хочется вцепиться в этот «фундамент» обеими руками. Мировая политика, говорите? Санкции? Да это все чушь собачья по сравнению с неоспоримым фактом наличия этой фифы в этом самом пространстве. Видите, как у нее бедра ходят, когда она выпрямляется? Это же за гранью логики, это природная гнильца, которая слаще любого варенья.

Платон Пантелеймонович шумно втянул носом воздух, забыв о пенсне, которое теперь криво свисало с его красного уха.

– Зачем мне доказывать, что бабы – это источник вечного зуда под кожей? Это постулат, мать его! Вот она пошла, вихляя кормой, и в башке у меня уже не Кант, а сплошные срамные картинки. Ты ей про высокие материи, про параллельные прямые, а она тебе – зырк глазищами, и ты уже готов ползать за ней, как кобель облезлый, только бы в щелку подглядеть. Тьфу! Грязь, копоть, а все равно тянет, потому как аксиома: сучка не захочет – кобель не вскочит. И никаких теорем, господа, одни голые инстинкты в потных ладошках.

Он тяжело опустился на стул, тяжело дыша и глядя на пустую чашку с таким видом, будто она только что его глубоко оскорбила своим нежеланием раздеться.

Почвенничество

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна чебуречной «У Достоевского», благостно взирая на еле плетущиеся автомобили. В его лысеющей голове царил абсолютный космос.

Платон Пантелеймонович мнил себя последним оплотом истинной русской мысли. Он ментально воспарял над суетным миром, перебирая в уме основы славянофильства и труды поздних народников. Мир казался ему стройным зданием, где каждый кирпичик дышал глубоким смыслом.

За соседним столиком двое студентов спорили о судьбах Родины. В их незрелом лепете то и дело мелькало слово «почвенничество». Платон Пантелеймонович снисходительно улыбнулся в козлиную бородку. О, эти юнцы ничего не смыслят в великом философском течении девятнадцатого века.

Почвенничество – это вам не просто любовь к деревне. Это религиозно-философское направление, зародившееся в тысяча восемьсот шестидесятых годах. Его главные проповедники – Федор Достоевский, Аполлон Григорьев, Николай Страхов.

Суть идеи – в «возвращении к почве», то есть к народным началам, к самобытности, в слиянии образованного общества с простым крестьянством. Почвенники отрицали и гнилой западный капитализм, и безбожный социализм. Они верили в особый, уникальный путь России, основанный на крестьянской общине и православии.

В этот момент за окном произошло роковое событие. Дородная торговка в цветастом платке, несшая ведро парного молока, споткнулась о бордюр. Ведро перевернулось. Жирная белая жидкость хлынула на пыльный асфальт, мгновенно впитываясь в сухую землю.

Платон Пантелеймонович замер. Глаза его лихорадочно блеснули. Он резко обернулся к испуганным студентам и заговорил густым, проповедническим баритоном:

– Видали? Вот вам и метафора! Почва! Земля-матушка жадно поглощает сок жизни. Именно об этом кричали наши великие мыслители! Интеллигенция оторвалась от корней, как это молоко от ведра. Но стоит истинной, природной стихии соприкоснуться с землей, как начинается великое таинство слияния. Народная душа – она ведь как эта самая почва. Рыхлая, теплая, готовая принять в себя любое семя. Да-да, семя, молодые люди! Ведь что есть русская баба в поле, если рассматривать ее через призму Григорьева? Это же чистый чернозем!

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно сорвался на сиплый фальцет. Он подался вперед, брызжа слюной на клеенку. Высокопарный тон начал стремительно осыпаться, обнажая совсем иную глубину его эрудиции.

– Вы посмотрите на эту торговку! Корма – во! Чистая Вологодская губерния. Такая как ляжет в борозду, так из нее сразу дух предков прет. И ведь славянофилы правы: западные фифы – они же сухие, как картон, тьфу! Ни соку в них нет, ни мяса. А наша девка – это ж сокровище. Прижмешь такую на сеновале, штаны трещат, портянки преют, а она орет дурниной, потому что корни чувствует! Понимать надо! Вся эта ваша национальная идея в бабьих сиськах шестого размера зарыта. Почва требует орошения, сечете? Мужик должен пахать! И пахать не плугом, а своим родным, коренным инструментом, чтоб аж хруст стоял по всей волости! Вот вам и весь Достоевский, вот вам и слияние сословий, когда барин кухарку на завалинке на карачки ставит, а из нее аж дух православия прет от удовольствия!