Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 6)

Платон Пантелеймонович вдруг резко ослабил галстук. Его высокопарный слог начал давать трещину, сквозь которую полезло нечто бурое и немытое.

– А теперь представьте, – прохрипел он, и слюна блеснула в углу рта, – что предикативность – это когда баба не просто «есть», а когда она «дает»... повод для высказывания. Вот стоит она, кобыла такая, в модальности возможности. И ты, как суровый предикат, должен ее, извиняюсь, актуализировать. Чтобы она не просто существительным в падеже валялась, а чтобы глагол в ней заиграл, понимаешь? Чтобы время было прошедшее, многократное, со стонами и потом!

Студентка начала медленно отодвигаться вместе со стулом.

– Что ты на меня смотришь, как на синтаксический разбор? – Платон Пантелеймонович уже почти кричал, перейдя на сочный бас подворотни. – Предикативность – это когда реальность тебя за горло берет! Это когда ты ее к стенке прижал, и тут уже не до философии, тут наклонение только повелительное: «Скидывай, Лизка, панталоны, сейчас будем связь с действительностью устанавливать!» Предикат у него не идет, ишь ты... Да у меня такой предикат, что любая предикация в экстазе зайдется, до самого подлежащего проберет, до костей, до этой самой... до семантики!

Он тяжело задышал, глядя на пустую чашку. Студентка исчезла, оставив на столе шарф. Платон Пантелеймонович замер, глядя на брошенный в панике шерстяной трофей. Шарф лежал на стуле беспомощной кучей, сохранив изгибы шеи своей недавней владелицы, и в глазах Похотливого это была уже не просто вещь, а вопиющий случай неоконченного синтаксического акта.

– Бросила… – просипел он, и его рука, еще минуту назад изящно державшая ложечку, теперь хищно потянулась к мягкой ткани. – Типичный пример эллипсиса. Намеренное опускание элемента, без которого, однако, контекст становится еще более… порочным.

Он схватил шарф и поднес его к лицу. Тонкий аромат дешевых духов и девичьего пота ударил в голову, окончательно вышибая из нее остатки античного Логоса.

– Глядите-ка, как она его оставила! Это же не просто аксессуар, это же расширение субъекта! Она ушла, а предикат-то остался висеть в воздухе, как неприкаянный… – Платон Пантелеймонович вдруг жадно зарылся носом в шерсть, издавая звуки, средние между всхлипом и рыком. – Предикативность, значит, не дается? Да ты сама – сплошное придаточное предложение, которое так и просит, чтобы в него ворвались с главным!

Он сжал шарф в кулаке, и костяшки его пальцев побелели.

– Ткань-то какая… рыхлая, податливая. Как и вся их бабья логика. Сначала они строят из себя сложные синтаксические конструкции с двойным дном, а стоит прижать их к реальности – и все, рассыпаются на междометия. «Ой», «ах», «не надо, Платон Пантелеймонович»... А сама-то небось спит и видит, как ее, бесхозную такую, употребят во всех залогах сразу! Чтоб до самого корешка, чтоб префикс затрещал!

Официант, решившийся подойти за счетом, в ужасе застыл: почтенный господин в пенсне с тихим стоном жевал бахрому шарфа, бормоча что-то о «несогласованном определении в грубой форме».

– Что смотришь, ирод? – рявкнул Похотливый, заметив парня. – Не видишь, человек занимается морфологическим анализом? Вали отсюда, пока я тебе не приписал категорию состояния… крайне тяжелого!

Он резко встал, запихивая шарф в карман пальто так, что один конец остался торчать, словно неприличный язык.

– Пойду, – выдохнул он, и в его взгляде заплясали черти из самых грязных подворотен. – Пойду, найду эту... носительницу языка. Нужно же довести это высказывание до логического, так сказать, конца. До полной, глубокой актуализации.

Предиктор

Платон Пантелеймонович Похотливый взирал на окружающую действительность с той кроткой укоризной, с какой античный полубог мог бы смотреть на нерасторопную прислугу.

Сидя в кофейне, он изящно обмакивал бисквит в пену, и в каждом его жесте сквозила такая невыносимая эрудиция, что даже мухи на сахарнице казались существами образованными. Его мысли, чистые и холодные, как мрамор, витали в сферах высшей социологии и метафизического порядка, где нет места человеческой суете, а есть лишь строгая музыка мировых законов.

– Мир – это не просто сумма случайностей, – шептал он в пенку кофе, – мир – это структура, подчиненная Высшему Смыслу.

В этот момент официант, споткнувшись о край ковра, опрокинул поднос с минералкой прямо на свежий номер газеты «Вестник Глобализма». На передовице расплылось пятно, скрыв заголовок о кибернетике.

Платон Пантелеймонович выпрямился. Глаза его хищно блеснули.

– Вот оно! – восклицательно пробормотал он, обращаясь к испуганному юноше в фартуке. – Вы, любезный, сейчас стали инструментом Провидения. Вы продемонстрировали действие Предиктора. Вы ведь знаете, что это такое? Это не просто слово из словаря высоколобых зануд. Предиктор – это предсказатель, математическая сущность, таинственный алгоритм или даже социальный механизм, который на основе текущих данных вычисляет будущее состояние системы. Это та невидимая рука, которая знает, куда упадет капля, прежде чем она покинула стакан. Это корень управления, понимаете? Высшая форма доминирования через предвидение реакции среды!

Официант попятился, но Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его голос, поначалу бархатный и лекторский, начал приобретать странные, хриплые обертоны. Высоколобая логика сделала резкий вираж.

– Ведь Предиктор – он же как... как баба, прости господи. Он же не просто так считает, он же соблазняет систему подчиниться его прогнозу. Вот вы, юноша, смотрите на этот мокрый газетный лист, а я вижу в нем Дашку из отдела маркетинга. У нее ведь тоже логика – чистый Предиктор. Она когда юбку выше колена задирает, она уже просчитала, сколько слюней выделит коллектив и на какой секунде начальник отдела потечет, как этот ваш швепс. Это же чистая кибернетика! Она входит в курилку, и все – траектория движения мужских рук уже задана этим чертовым алгоритмом ее ляжек.

Платон Пантелеймонович подался вперед, смахнув на пол ложечку. Его галстук съехал набок, а лицо приобрело оттенок перезрелого томата.

– Ты думаешь, мировая закулиса планетой правит? Хрена с два! Предиктор – это когда баба заранее знает, что ты ей заложишь квартиру ради одной ночи в Мурино. Она – субъект управления, а ты – просто дефектная переменная в ее влажном расчете. Весь космос, милок, это одна большая, потная бабища, которая манит тебя Предиктором, а в итоге оставляет в одних подштанниках на морозе истории. И вот это пятно на газете... оно же формой как декольте той вдовы с третьего этажа, которая вчера так предсказуемо манила меня своим «заходите на чай», а сама, сука, даже чекушку не открыла, пока я ей полку не прибил! Тьфу, сплошное манипулирование массами через низменные инстинкты прогнозирования!

Он тяжело задышал, глядя на мокрую газету с выражением горького вожделения, и потребовал счет, ибо Предиктор в его голове уже безошибочно вычислял, через сколько минут его попросят покинуть заведение.

Презумпция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто единолично нес на плечах купола Троице-Измайловского собора. Его пенсне отражало осеннюю хмарь, а мысли парили в эмпиреях высокого права.

– Презумпция, – шептал он, пробуя слово на вкус, как засахаренную фиалку. – Основание здания цивилизации. Человек невиновен, пока его вина не доказана в суде. Какое изящество юридической мысли! Какая защита личности от произвола толпы!

Он окинул зал взглядом пророка. Вокруг суетились обыватели, не сознающие, что их покой зиждется на презумпции авторства, презумпции добросовестности и, главное, презумпции невиновности. Платон Пантелеймонович поправил тугой воротничок, чувствуя себя последним бастионом законности в этом хаосе бытия.

В этот момент за соседним столиком официант неловко взмахнул подносом, и чашка эспрессо с глухим плеском обрушилась на белоснежную скатерть.

– Ой, простите! – пискнул юноша. – Я не хотел, оно само…

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его правый глаз задергался, а в голове щелкнула невидимая шестеренка.

– «Само»? – переспросил он, и голос его из бархатного баритона вдруг превратился в дребезжащий фальцет. – Невиновен, значит? Презумпция, говоришь? А ведь если вдуматься, юноша, презумпция – это же самая гнусная ширма для разврата. Вот стоит баба, на вид – чистый ангел, в белом платочке, а ты обязан считать ее порядочной, пока не застукаешь ее в нумерах с тремя гусарами и коновалом!

Он подался вперед, смахнув локтем сахарницу. Облик просветителя осыпался, как старая штукатурка.

– Это ж какая лазейка для этих… – Платон Пантелеймонович жадно облизнулся. – Идешь ты по улице, видишь – фифа хвостом крутит, юбка в обтяжку так, что каждый бугорок видать. По всем законам природы понятно: ищет, где бы пристроиться поудобнее. А закон мне в морду тычет: «Нет, Пантелеймоныч, презумпция! Считай, что она в библиотеку идет Гете читать». А у нее в глазах-то – не Гете, у нее там сплошное непотребство и желание, чтоб ее в подворотне об забор приложили!

Похотливый вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами.

– Мы же на этой презумпции всю мораль профукали! Если бабу нельзя сразу обвинить в том, что она шлюха, то она ею обязательно станет, пользуясь твоим доверием! Это ж стратегия такая: строить из себя недотрогу, пока ты, дурак, ей смартфон покупаешь. А под юбкой-то у нее, я извиняюсь, пожар в борделе! Презумпция – это когда она тебе говорит «голова болит», а сама в мыслях уже с соседом на сеновале кувыркается, и ты, как законник хренов, должен ей верить, пока пот с нее градом не покатится! Тьфу, срамота юридическая! Все они виновны по факту наличия первичных и вторичных признаков, и нечего тут суды разводить, когда и так понятно, на что этот товар заточен!