Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 5)

Студенты в ужасе схватили свои рюкзаки и боком попятились к выходу. Платон Пантелеймонович, уже не замечая их, тяжело дышал, расстегивал верхние пуговицы рубахи и плотоядно смотрел на разлившееся молоко, в котором отражалось майское небо Санкт-Петербурга.

Преамбула

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подпирая лоб костлявым пальцем. Вид он имел крайне величественный, какой бывает только у людей, лично знакомых с причинами падения Римской империи и устройством квантового осциллятора. Перед ним лежала газета, и взор его, затуманенный великими думами, скользил по строкам о мировом кризисе перепроизводства.

– Избыточность материального бытия, – цедил он сквозь зубы, – есть лишь манифестация неупорядоченного духа. Мы тонем в вещах, потому что утратили метафизическую вертикаль.

Мысли Платона Пантелеймоновича текли плавно, как патока, огибая острые углы быта и возносясь к высотам чистой логики. Вокруг него шумел Санкт-Петербург, суетились официанты, но он пребывал в эфирных сферах, где экономические циклы Кондратьева нежно переплетались с преамбулой к всеобщему благоденствию.

Преамбула, к слову, занимала его сейчас больше всего. Платон Пантелеймонович обожал введения. Он видел в них корень сущего. Ведь что есть преамбула? Это торжественное вступление, декларация намерений, та самая увертюра, без которой симфония жизни превращается в беспорядочный лязг.

В международном праве она задает вектор, в законах – дух, в отношениях людей – ту самую дистанцию, которая отделяет цивилизацию от дикости. Платон Пантелеймонович мог часами рассуждать о важности экспозиции, о том, как правильно поданная вводная часть структурирует хаос. Без преамбулы мир – это просто куча навоза, а с ней – уже философская концепция.

В этот момент за соседним столиком молодая особа в ярко-красном берете случайно уронила на пол эклер. Пирожное шлепнулось кремом вниз, издав сочный, бесстыдный звук.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд сфокусировался на расплывшемся пятне сливок.

– Вот оно, – прошептал он, и в глазах его загорелся нехороший, желтоватый огонек. – Типичный пример нарушения причинно-следственных связей. Казалось бы, кондитерское изделие, гравитация... Но если вдуматься глубже, коллега, – обратился он к пустому стулу, – тут кроется корень женской деструктивности.

Он выпрямился, одернул пиджак и заговорил громче, уже не заботясь о приличиях:

– Ведь этот эклер – это же чистая аллегория! Вы посмотрите, как он развалился. Жирно, подло, выставив напоказ нутро. Это же как бабы в трамвае в час пик. Сначала она тебе про преамбулы поет, про театры да филармонии, глазки строит, как будто у нее там внутри сплошной Кант и категорический императив. А чуть задень – и вся эта глазурь летит к чертям, и наружу вываливается вот это... липкое, расхристанное месиво.

Он подался вперед, его голос приобрел хриплые, сальные нотки.

– А я ведь знаю, что у них под беретами. Там не Ницше, там сплошной учет и контроль над мужским кошельком. Сидит такая, губы накрасила, а сама думает, как бы поудачнее этот свой эклер пристроить. И ведь пристроит! Заманит в свою душную спальню, где пахнет дешевой пудрой и вчерашними щами, скинет шмотки – и все, привет, приехали. Там уже никакой метафизики, одна сплошная анатомия и потные простыни.

Платон Пантелеймонович уже почти кричал, брызгая слюной на газету с новостями политики.

– И погода туда же! Сегодня солнце, а завтра – слякоть, как из-под хвоста. Прямо как эта Лизка из третьей парадной. Выйдет – вся такая фифа, каблуками цок-цок, а сама, стерва, вчера с сантехником в подсобке зажималась, я сам видел через щель! Ржали, сволочи, и воняло от них перегаром и дешевым куревом. Вся эта мировая гармония – просто ширма для того, чтобы эти девки могли свои ляжки пошире раздвинуть и тянуть из нас соки, пока мы, интеллектуалы, о высоком грезим! Тьфу, срамота одна, а не цивилизация... Дайте еще кофе, и покрепче, а то от этой вони праведности тошнит!

Он тяжело задышал, глядя на несчастную девушку в берете так, будто она лично разрушила Карфаген и его собственную жизнь в придачу.

Пребенда

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ветхий Адам». Его пенсне сияло, а в руках он держал свежий номер газеты, похрустывание которой доставляло ему почти эстетическое наслаждение.

«Мир – это строго выверенная структура, – мыслил он, глядя в окно на прохожих. – Порядок, иерархия, чин. Все в подлунном пространстве стремится к гармонии пребенды».

Платон Пантелеймонович обожал слово «пребенда». Ему нравилось, как оно перекатывается на языке, словно дорогой леденец. Для непосвященных пребенда была лишь историческим термином – правом на доход с церковной или государственной должности, своего рода кормлением без обязательного исполнения духовных обязанностей. Но для Похотливого это была философия. Он видел в ней суть бытия: право получать лучшее, просто по факту своего существования и статуса.

– Вот посмотрите на этот фикус, – обратился он к официанту, указывая на чахлое растение в углу. – Он получает свою пребенду в виде полива и солнечного света, не принося плодов. Это закон природы, юноша. Как в средневековой Европе каноник владел землями, так и мы владеем правом на внимание мира.

Тут случилось событие, нарушившее покой. За соседний столик присела дама в излишне тесном шелковом платье. Она достала пудреницу, и та со звонким стуком упала на пол, раскрыв содержимое.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взор, доселе устремленный в эмпиреи духа, резко спикировал на любимую тему.

– Пребенда... – пробормотал он, и голос его из бархатного баритона превратился в хриплое шуршание. – Вот она, истинная пребенда. Видите ли, мадам, вы уронили предмет, но подняли бурю в моих размышлениях. Ведь женщина – это тоже своего рода церковный приход. Она требует содержания, инвестиций, как бенефиций в старой Франции, но что она дает взамен?

Он подался вперед, пенсне опасно повисло на кончике носа.

– Вы думаете, я о высоком? Бросьте. Вся эта ваша социальная пребенда – лишь ширма. Вы сидите тут, обтянутая этим шелком, как колбаса «Краковская», и ждете, когда какой-нибудь дурак начнет оплачивать ваш стол, считая это своим долгом. А долг-то – он в другом!

Его глаза лихорадочно заблестели, а тонкая ирония сменилась сальным прищуром.

– Все эти ваши кружева, мадам, – это же чистая спекуляция на мужском инстинкте. Вы как тот поп из тринадцатого века: десятину собираете, а молиться за спасение души не спешите. И ведь какая сука эта природа! Сначала она манит нас этой вашей... пребендой, обещает райские кущи, а на деле – сидишь ты в пять утра в холодном нужнике жизни и думаешь: и за это я платил оброк? За эти ляжки, которые уже через год станут как просроченное желе?

Дама испуганно округлила глаза, а Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его лоск осыпался, как штукатурка в дешевом притоне.

– Пребенда, говорите? Да я бы вас, голубушку, на такую пребенду посадил, что у вас бы корсет лопнул! Вы же все только и ждете, чтоб вам в клювик положили, а сами только и умеете, что хвостом крутить да духами вонять. Иерархия у них! Порядок! Да весь ваш порядок заканчивается там, где начинается расстегнутая пуговица. Тьфу, срамота... официант, неси еще водяры, а то эта пребенда у меня уже в горле комом стоит! И снимите с меня это пенсне, оно мешает мне видеть грех во всей его нажористости!

Предикативность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», сложив пальцы домиком. Над его высоким лбом витала аура такой нестерпимой интеллектуальности, что официантки невольно поправляли передники, чувствуя себя недостаточно античными. Платон Пантелеймонович созерцал мир сквозь пенсне, и мир казался ему плохо отредактированным черновиком.

– Логос дремлет в чашке этого паршивого цикория, – прошептал он, глядя на пузырьки пены. – Все сущее жаждет структуры.

В этот момент за соседним столиком студентка в растянутом свитере открыла учебник и громко вздохнула:

– Ох уж эта предикативность! Совсем не дается.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его ноздри расширились. Он медленно повернул голову к девушке, и в его глазах вспыхнул огонек, который обычно предвещает либо научный диспут, либо административный протокол.

– Душа моя, – пропел он голосом старой виолончели, – не стоит так сокрушаться. Предикативность – это ведь всего лишь душа предложения, его актуальная связь с реальностью. Это то, что превращает мертвый набор слов в живое утверждение. Без предикативности, милочка, мы имеем лишь кучу имен, а с ней – мы имеем Время, Модальность и Лицо. Понимаете? Мы соотносим содержание мысли с действительностью!

Студентка испуганно кивнула. Платон Пантелеймонович придвинулся ближе, его тон стал вкрадчивым, а пенсне подозрительно запотело.

– Вот возьмите, к примеру, само понятие «соотнесения». Мы берем субъект и приписываем ему признак. Но ведь это чистейшей воды акт… обладания! Предикат наваливается на субъект, доминирует над ним, впивается в него своими грамматическими категориями. Вы говорите: «Женщина идет». Где здесь реальность? В движении! В том, как ее формы рассекают пространство, утверждая свое существование в настоящем времени, в изъявительном наклонении!