Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 3)

В этот момент за соседним столом произошло непоправимое: официант, споткнувшись о край ковра, уронил поднос. На пол с мелодичным звоном рухнула фарфоровая молочница, и белая жидкость эффектно брызнула на лакированные туфли Платона Пантелеймоновича.

– Ох, простите ради бога! – вскрикнул юноша-официант.

Платон Пантелеймонович замер. В его глазах вспыхнул опасный огонек. Политес предписывал простить неловкость, но ассоциативный ряд уже запустил свой неумолимый механизм.

– Молоко... – прошептал он, глядя на белую лужицу. – Знаете, молодой человек, ваша неуклюжесть – это симптом. Симптом того, что в обществе атрофировалась культура куртуазности. Вот вы пролили молоко, и что я вижу? Я вижу влагу. А где влага, там, как говорил великий Аристотель, зарождается жизнь. Или, если быть точнее, задорная чехарда.

Он наклонился к официанту, и его голос из академического баритона превратился в липкий шепот.

– Вы посмотрите, как оно растекается. Прямо как баба, когда ее хорошенько зажмешь в коридоре после пятого стопаря. Вся эта ваша вежливость – пшик! Политес-шмолитес... Это же просто ширма, чтобы не сразу в лоб спрашивать: «Ну что, лапуля, пойдем за амбар, покажем друг другу звезды?» Вот вы молоко разлили, а у меня перед глазами сразу девка с Васильевского острова, Манька. У нее грудь была – что твои арбузы, и кожа такая же белая, только потная вся, когда я ее в рощице охаживал.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его эрудиция окончательно испарилась в парах похоти.

– Какая к черту дистанция? Какая иерархия приветствий? Главное в этикете – это вовремя схватить за филейную часть, пока она не убежала. Понимаешь, щегол? Все эти реверансы придумали слабаки, которые не могут девку к стенке притереть так, чтоб у нее кости хрустнули и юбка лопнула по шву. Ты мне туфлю испачкал, а я теперь думаю, как бы эту твою официантку, Ксюху, в подсобке раскорячить и так откатать, чтоб она забыла, как заказы записывать. Сливки общества, манеры... Тьфу! Дай бабе волю – она сама на тебя запрыгнет, и никакой политес не поможет, когда у нее в глазах похоть, а в руках – твои подтяжки.

Он тяжело задышал, глядя на перепуганного юношу.

– Так что ты, малый, не извиняйся. Лучше скажи, Ксюха-то ваша – она как, на передок слабая или ломаться будет? Если будет, то это даже лучше. Люблю, когда верещат, прежде чем обмякнуть...

Платон Пантелеймонович вытер капли молока с туфли носовым платком с вышитой монограммой «3П» и, вернув лицу выражение скорби по уходящей эпохе, добавил:

– Впрочем, манеры – это все, что у нас осталось. Счет, пожалуйста.

Политическая каденция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с видом человека, несущего на плечах как минимум судьбу восточноевропейской государственности.

В его руках покоился свежий номер «Ведомостей», а в глазах застыла та специфическая грусть, которая бывает только у людей, перечитавших Шопенгауэра на голодный желудок. Окружающая действительность казалась ему рыхлой и недостаточно структурированной.

«Порядок, – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, – есть высшая форма эстетического экстаза. Все в подлунном мире должно иметь свой хронотоп, свои границы и, что важнее всего, свой срок истечения».

Его мысли плавно перетекли на статью о каденции. Слово «каденция» он смаковал, как выдержанный коньяк. Он представлял себе четкий ритм политического процесса: вот лицо вступает в должность, вот его полномочия разворачиваются, словно знамя, и вот – неумолимый финал. Срок действия полномочий, этот незыблемый якорь демократии, внушал ему почти религиозный трепет.

– Каденция, – прошептал он в пространство, – это ведь не просто юридический термин. Это гильотина времени, отсекающая произвол от стабильности. Избиратель дает мандат, но мандат этот – не бессрочная кабала, а строгий договор с датой похорон.

В этот момент за соседний столик приземлилась пышная дама в леопардовом шарфе. Она с грохотом поставила поднос, и капля клубничного сиропа, сорвавшись с ее пирожного, шмякнулась прямо на лацкан безупречного пиджака Платона Пантелеймоновича.

Он вздрогнул. Взгляд его приклеился к пятну, а затем медленно, словно против воли, переполз на пышную грудь соседки, вздымавшуюся под леопардом. В голове что-то щелкнуло. Высокий штиль начал стремительно осыпаться, как штукатурка в старом бараке.

– Вот вы, мадам, – вдруг заговорил он вслух, и голос его приобрел неприятную маслянистость, – вы небось и не знаете, что такое каденция? А ведь это как в любви. Избрали тебя на пост, дали порулить, а ты уже через два года начинаешь смердеть, как несвежая вобла. Срок полномочий – он же как срок годности у бабы.

Дама поперхнулась латте. Платон Пантелеймонович подался вперед, в его глазах зажегся нездоровый огонек.

– Понимаете, какая штука? В политике каденция нужна, чтоб одна и та же харя не примелькалась. А в жизни? Вот взял ты девку, клялся ей в вечной верности, а у нее каденция через три месяца кончилась – жопа обвисла, и риторика сменилась на требование шубы. И все! Мандат доверия аннулирован. Пора проводить новые выборы в своей постели.

Он вытер пятно пальцем и облизал его, причмокнув.

– А то ишь, засядут на должностях! Думают, если им один раз «да» сказали, так можно до гробовой доски на шее ехать. Хрена с два! Принцип ротации – он везде. Сегодня ты депутат в кружевах, а завтра твоя каденция вышла, и ты уже просто старая шкура с одышкой. Политический процесс, мадам, он суров: поимела электорат в течение своего срока – и пошла вон из кабинета, пока молодая смена ляжками не застучала. Срок истек, полномочия сложила, лифчик на гвоздь и в тираж!

Платон Пантелеймонович резко встал, грохнул газетой по столу и, бросив на испуганную женщину взгляд, полный липкого презрения, направился к выходу, бормоча под нос:

– Каденция... ротация... всех в расход, кто больше пятилетки не обновлялся...

Полтергейст

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев подбородок указательным пальцем – жестом, который, по его мнению, придавал ему сходство то ли с Вольтером, то ли с разорившимся князем.

Перед ним остывал ячменный кофе, а в уме выстраивались грандиозные анфилады смыслов. За окном моросил серый петербургский дождик, и Платон Пантелеймонович размышлял о бренности бытия и метафизической пустоте современного общества, пока взгляд его не упал на соседний столик.

Там происходило нечто несуразное. Сахарница вдруг мелко задрожала, совершила неуклюжий пируэт и с сухим стуком опрокинулась, рассыпав рафинад. Официантка вскрикнула, а по залу пронесся холодный сквозняк, хотя окна были плотно заперты.

– Классический макроскопический психокинез, – негромко изрек Платон Пантелеймонович, обращаясь к испуганному соседу в роговых очках. – Вы созерцаете полтергейст, милейший. От немецкого poltern – шуметь и Geist – дух. Это стихийное высвобождение психической энергии, часто привязанное к пубертатному периоду или подавленным аффектам. Наука, в лице британского физика Барретта, полагает, что мы имеем дело с невидимой силой, способной перемещать предметы, вызывать самовозгорания и странные стуки в стенах...

Он сделал паузу, его глаза за пенсне хищно блеснули.

– Но если вдуматься глубже, – продолжил он, и голос его из бархатного баритона стал превращаться в маслянистый шепот, – природа полтергейста насквозь порочна. Ведь что есть этот «шумный дух»? Это же чистейшей воды домогательство из астрала. Вот возьмем эту сахарницу. Она ведь не просто упала. Она развалилась, как Лизка из третьей парадной после двух стопок портвейна «777». Та тоже, знаете ли, начинает вибрировать и метаться по дивану, пока из нее все содержимое не вытрясешь.

Сосед поперхнулся кофе, но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Высокая материя с треском лопнула, обнажив нутро старого кобеля.

– Это ведь физика, батенька! Полтергейст всегда ищет медиума, объект для разрядки. А бабы – они же те же медиумы, только с грудями. У них внутри постоянно что-то шуршит, стучит и требует выхода. Вот эта официантка – посмотрите на ее лодыжки! У нее же в чреслах такой полтергейст сидит, что никаким экзорцизмом не вышибешь, только жестким... хм... механическим воздействием. Она же сама мечтает, чтобы ее об стенку приложило, как тот чайник.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдав собеседника запахом дешевого табака и вожделения.

– Вы думаете, духи просто так мебель двигают? Да они подсматривают! Летает такой невидимый козел по спальням, щели ищет. Полтергейст – это же когда у мироздания чешется в самом нескромном месте. Вот и у меня сейчас, знаете ли, такая аномалия в штанах образовалась – чистый феномен парапсихологии, твердый, как дубовый буфет при перемещении. Гнать надо этих духов, милейший, или, наоборот, зазывать на сеновал, если они в женском обличье и с пониженной социальной ответственностью...

Сосед спешно бросил купюру на стол и ретировался. Платон Пантелеймонович посмотрел ему вслед с глубоким сожалением об ограниченности человеческого ума, почесал колено и снова уставился на сахарницу, гадая, не согласится ли она на свидание в сумерках.

Постмодерн, постмодернизм

В тот день Платон Пантелеймонович Похотливый выбрал кофейню с многозначительным названием «Смерть клиента», находя в этом горькое торжество над обществом потребления: здесь не обслуживали тело, здесь препарировали дух.