Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4 (страница 2)

Дама оцепенела. Платон Пантелеймонович подался вперед, и его парфюм с нотками нафталина заполнил пространство.

– Вы посмотрите на этот веер из перьев. Это же природа в ее самом бесстыдном виде. Птица распускает хвост, чтобы что? Чтобы совокупиться! И человек, водрузив на себя этот волосатый отросток, как бы говорит: «Взгляните, я готов к спариванию, я выше всех в этой очереди за случкой!». Плюмаж на офицерской шапке – это просто эрегированный символ его мужской никчемности, торчащий вверх, чтобы бабы в гарнизоне сразу понимали, кто тут главный осеменитель.

Он облизнул губы, и его взгляд стал маслянистым, растеряв всю эрудицию.

– Вот вы, милочка, машете шарфиком, а у самой в глазах – тот же самый облезлый страус. Плюмаж – это ведь про что? Это про то, как пощекотать там, где чешется. Все эти перышки, все эти пушистые ворсинки... они же созданы, чтобы их в губы совать или по ляжкам возить, когда в номерах жара и потом воняет. Глядишь на такую фифу с пером в прическе и думаешь: «Эх, отодрать бы тебя прямо под этим кивером, чтоб только пух по углам летел, как из распоротой перины в борделе на окраине».

Дама побледнела и схватилась за сумочку.

– А погода-то, – прохрипел Похотливый, уже не скрывая плотоядной ухмылки, – погода сегодня как раз для того, чтобы задрать юбки и зарыться мордой в этот ваш дамский плюмаж, чтоб аж в носу запершило от дешевой пудры и бабьего азарта. Чего вы дрожите? Это же история, это же, мать его, чистое просвещение!

Когда дама с криком выбежала из кафе, Платон Пантелеймонович снова стал суров и величественен. Он промокнул губы салфеткой и вздохнул:

– Убежала. Сразу видно – москвичка или из бывших деревенских. Никакого уважения к историческому контексту чресел. Вот так всегда: хочешь донести до человечества свет истины, а натыкаешься на полное отсутствие эстетического оргазма.

Плюрализм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», сжимая пальцами тетрадь с будущими мемуарами и глядя в окно с той благородной грустью, которая обычно свойственна либо великим мыслителям, либо тем, кто очень хочет ими казаться. Солнечный зайчик дрожал на его высоком челе, за которым, быть может, ворочались глыбы государственных смыслов.

– Мироздание суть оркестр, – шептал он себе под нос, поправляя безупречное кашне. – Вся прелесть нашего бытия – в гармонии несогласного. Как важно давать право голоса каждой флейте, каждому фаготу в этом экзистенциальном хаосе.

Темой его сегодняшних размышлений был плюрализм. Платон Пантелеймонович смаковал это слово, как дорогой ликер. Плюрализм – это ведь не просто многообразие, это священное право на существование различных мнений, идеологий и ценностей в рамках одного общества.

Это фундамент демократии, где ни одна истина не имеет монополии, где политический спектр широк, как горизонт, а конкуренция идей ведет к общему благу. Он представлял себе мир как цветущий луг, где каждый сорняк имеет право на свою порцию росы.

Тут за соседний столик присели две девицы в слишком коротких, по мнению Платона Пантелеймоновича, юбках. Одна из них громко хохотнула и заказала «двойное латте на овсяном».

В голове Похотливого что-то щелкнуло. Его взор затуманился, а высокопарный штиль начал стремительно давать течь.

– Плюрализм, – вслух произнес он, обращаясь к пустой чашке, но косясь на кружевной край подола соседки. – Плюрализм – это ведь, если вдуматься, когда баб много, и все они разные. Вот взять политическую арену: там у нас и левые, и правые, и центристы. Так и в жизни! Одна, значит, либералка – юбчонка по самые гланды, все нараспашку, бери – не хочу, полная свобода слова и тела. Другая – консерваторша в глухом чепце, к ней через три забора из колючей проволоки лезть надо, чтоб хоть лодыжку увидеть. И ведь обе имеют право на существование в моем личном парламенте!

Он наклонился вперед, и его голос приобрел неприятную, маслянистую хрипотцу.

– Вы вот, девахи, думаете – кофе пьете? Нет, вы представляете собой многообразие фракций. Одна – как оппозиция, дерзкая, коленками сверкает, лозунги орет. Другая – как правящая партия, сидит солидно, бока наела. А я, как истинный просвещенный монарх, должен их всех… коалицией объединить. Плюрализм – это же когда ты не одной засаленной бабе в халате поклоняешься, а имеешь целый гарем мнений. В одном углу у тебя – радикальная феминистка для споров в койке, в другом – кроткая доярка для мануальных процедур.

Платон Пантелеймонович уже не шептал, он почти рычал, а его эрудиция окончательно превратилась в липкую жижу.

– Чо вылупились? Это же диалог культур! Вся эта ваша демократия – это просто когда можно легально выбирать между рыжей и драной или черной и потной. Плюрализм идей – это когда я сегодня хочу одну в кустах зажать, а завтра – другую в парадняке прислонить, и никто мне за это импичмент не объявит! Потому что свобода, девки! Свобода – это когда у каждой шкуры есть право голоса, пока я ее за этот голос не придушу в экстазе!

Девицы, похватав сумочки, стремительно ретировались. Платон Пантелеймонович проводил их мутным взглядом, вытер пот со лба и снова открыл книгу.

– Невежество, – вздохнул он, возвращая на лицо маску интеллектуала. – Совершенное неумение вести глубокую дискуссию о судьбах гражданского общества.

Полиморфизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и, поминутно тяжело вздыхая, читал утреннюю газету, полную тревожных известий о переустройстве мирового порядка. Его ум, привыкший оперировать категориями глобальной стратегии и геополитических сдвигов, болезненно реагировал на малейшую дисгармонию реальности.

«Вселенная трещит по швам от недостатка системной логики, – размышлял он, глядя в окно на пролетающих ворон, – требуется поистине титаническое усилие мысли, чтобы привести этот хаос к единому знаменателю разума».

Но тут в этот храм мысли бесцеремонно ворвалась официантка. Меняя меню на доске, девушка уронила мелок, и тот разлетелся на три аккуратных куска.

– О, – воскликнул Платон Пантелеймонович, подавшись вперед. – Какое наглядное, поистине академическое воплощение полиморфизма! Вы понимаете, что сейчас произошло, милочка?

Официантка замерла.

– Полиморфизм, – наставительно поднял палец Похотливый, – это, если изволите знать, фундаментальная способность системы принимать различные формы, сохраняя единый интерфейс. В программировании это когда один метод делает разные вещи в зависимости от объекта. В биологии – когда внутри одного вида существуют разные особи, как касты у муравьев. А в химии это вообще песня: одно и то же вещество, а кристаллические решетки разные! Казалось бы, чистая наука, торжество холодного разума...

Он замолчал, и его глаза вдруг масляно заблестели, а голос из бархатного тенора превратился в хриплое клокотание.

– Но ведь если вдуматься, – зашептал он, обдавая девушку запахом дешевого коньяка, – бабы – это и есть ходячий полиморфизм. Одна и та же субстанция, а формы – закачаешься! Днем она тебе «интерфейс» строит, приличную из себя корчит, книжки в метро читает, а ночью у нее код-то меняется. Реализация метода «любовь» у каждой своя: одна бревном лежит, другая изгибается, как змея под дустом. Это же чистая подмена функций, понимаешь?

Платон Пантелеймонович подался еще ближе, его галстук макнулся в пенку капучино.

– Взять хоть тебя. Сейчас ты официантка, кнопочки на кассе тыкаешь – это один класс объекта. А приди ты ко мне на хату, мы бы такие перегрузки операторов устроили, что у сервера бы крышу снесло. Ты бы у меня и на карачках, и боком, и в припрыжку – вот тебе и полиморфизм в действии, едрить его в корень! Все они одинаковые, пока юбку не задерешь, а там – батюшки, сколько разных реализаций на один и тот же запрос! Природа-матушка – та еще сутенерша, так напрограммировала, что никакой антивирус не поможет, когда этакая «форма» перед тобой коленки раздвинет...

Официантка молча подобрала обломки мела и быстро ушла. Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша.

– Наука, – удовлетворенно буркнул он, вытирая рот рукавом, – великая вещь. Против логики не попрешь.

Политес

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элеганс», придерживая мизинец над чашкой глясе так высоко, будто пытался пощекотать им ангелов. Его лоб, изрезанный глубокими бороздами раздумий о судьбах цивилизации, транслировал окружающим недюжинную скорбь по уходящей эпохе подлинного политеса.

«Политес, – думал Платон Пантелеймонович, благородно раздувая ноздри, – есть единственная подпорка, не дающая зданию человечества рухнуть в бездну хаоса. Это не просто свод правил, это музыка жестов! Истинное искусство обхождения требует от нас тончайшей калибровки каждого поклона. Вспомните французский двор: там дистанция между собеседниками вымерялась до миллиметра, дабы не нарушить сакральный эфир личного пространства. Политес – это броня из бархата!»

Он обвел взглядом зал. В углу юноша в толстовке пил латте, не снимая капюшона. Платон Пантелеймонович содрогнулся. Какой упадок! Политес требует, чтобы мужчина обнажал голову перед входом в храм культуры, коим, безусловно, является приличное петербургское заведение.

Умение соблюдать светские приличия отличает нас от приматов, иерархия приветствий – вот на чем зиждется мир. Сначала старшему, потом даме, и упаси вас бог подать руку первым, если вы не хозяин дома!