Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3 (страница 3)

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Его взгляд, еще минуту назад искрившийся интеллектом, теперь мутно блуждал по коленям проходящих мимо дам.

– Да… энергия… – пробормотал он, вытирая пот со лба засаленным платком. – Все в мире – змеи и дыры, голубчик. Остальное – суета и тлен.

Он снова взял блокнот и, криво улыбаясь, приписал под «искрой в горниле»: «...и каждой искре нужен хороший шомпол».

Кунштюк

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», прихлебывая остывший цикорий из майсенского фарфора. Его ум, сей драгоценный кристалл чистейшей воды, сегодня был занят созерцанием мирового порядка. За окном расстилался серый петербургский полдень, похожий на плохо выстиранную манишку обедневшего аристократа.

«Как бренно бытие, – размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Природа замерла в ожидании катарсиса. Тучи нависли над Исаакием, точно неразрешенные противоречия в поздних трактатах Шопенгауэра. Все в этом мире подчинено строгому ритму, скрытому от глаз профанов».

В этот момент за соседним столиком произошло нечто из ряда вон выходящее. Молодой человек в нелепой кепке, пытаясь достать из бумажника карту, нечаянно выронил на пол старинную монету. Та со звоном покатилась к ногам Платона Пантелеймоновича.

– О, юноша, – пропел Похотливый, поднимая предмет, – вы обронили не просто металл. Это же редчайший кунштюк. Знаете ли вы, что само это слово, пришедшее к нам из немецкого (Kunststück), означает не просто ловкий фокус или антикварную вещицу? В широком смысле – это искусство искусности, некая диковинка, механизм, созданный для удивления чувств. В XVIII веке кунштюком называли и сложную табакерку с секретом, и акробатический кульбит, и даже хитроумную политическую интригу.

Юноша растерянно кивнул, но Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его глаза подозрительно заблестели, а голос из бархатного баритона начал превращаться в вязкий шепот.

– Кунштюк, милейший, всегда подразумевает наличие скрытого механизма. Пружинки. Понимаете? Вот и в политике так же: жмешь на одну кнопку – вылетает птичка, а на деле – аннексия территорий. А взять, к примеру, женщин… Ведь любая баба – это тот же кунштюк, только без инструкции по эксплуатации. И если у монетки этой ребро гладкое, то у какой-нибудь Людки из овощного все нутро в зазубринах, честное слово.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдав собеседника запахом дешевого коньяка, который внезапно проступил сквозь аромат парфюма.

– Вы вот на чеканку смотрите, а я вижу суть. Любой кунштюк требует смазки. И баба требует. Только не масла, а чтобы ей в уши всякую дрянь заливали, пока она ноги не раскинет, как циркуль на уроке геометрии. Я вчера такую «диковинку» в трамвае заприметил – фифа в шляпке, а глаза – как у голодной кобылы. Иду я за ней, значит, и думаю: какой бы мне кунштюк провернуть, чтоб она свой «секретный механизм» разомкнула?

Голос Похотливого сорвался на хрип. Пенсне сползло на кончик носа.

– Подваливаю, стало быть, и говорю: «Мадам, у вас шнурок развязался». Она нагибается – и вот он, истинный кунштюк природы! Корма такая, что никакой Шопенгауэр не опишет. Я ей сразу про метафизику, мол, разрешите в ваш внутренний мир заглянуть со всем моим философским энтузиазмом. А она мне – сумкой по харе. Вот вам и все изящные искусства, сударь. Весь мир – сплошная кунсткамера, где вместо экспонатов – потасканные девки с претензией, а вместо науки – сплошное непотребство под одеялом. Тьфу!

Платон Пантелеймонович сунул монету в карман в качестве платы за лекцию, вытер вспотевший лоб несвежим платком и снова уставился в окно, где дождь продолжал омывать грешную землю, столь не соответствующую его высоким идеалам.

Купажирование, купаж

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, окутанный облаком собственного величия и ароматом пережаренной арабики. Его чело, изборожденное думами о судьбах Отечества, казалось монументальным. Вокруг суетились «маленькие люди» с их ничтожными заботами, но Платон Пантелеймонович созерцал сущее. В его голове проносились образы античных портиков и геополитических узлов, которые он, несомненно, развязал бы одним движением брови.

– Суть бытия, – цедил он сквозь зубы, глядя на прохожих, – есть не что иное, как стремление хаоса к упорядоченности. Мы все – лишь искры в горниле истории.

Случайное событие, перевернувшее этот философский алтарь, было тривиальным: официант за соседним столиком, бледный юноша с дрожащими руками, смешивал в стеклянном графине два вида лимонада.

Платон Пантелеймонович замер. Его взгляд остекленел.

– Купажирование... – прошептал он, и в этом шепоте уже слышался скрежет зубовный. – О, невежественная толпа! Вы пьете и не знаете, что в этом сосуде происходит таинство смешения. Купаж! Это же не просто сливание жидкостей. Это искусство облагораживания посредственного за счет превосходного. Чтобы скрыть изъяны одного сорта вина или коньяка, к нему добавляют другой, дабы создать букет, превосходящий сумму его частей. Ассамбляж, если угодно!

Он подался вперед, обращаясь к испуганному официанту, который всего лишь пытался не пролить сироп.

– Понимаешь ли ты, отрок, что купаж в чае – это когда терпкий индийский Ассам встречается с нежным китайским Кимуном, чтобы смягчить его горечь? Это как в жизни: мы берем лучшее от разных миров, чтобы получить гармонию. Но гармония... – голос Похотливого внезапно хрипнул, а глаз начал дергаться, – гармония – это ведь всегда про тела, верно?

Он обвел зал тяжелым взглядом. Высокопарность начала осыпаться с него, как дешевая штукатурка.

– Ведь и бабы – они же как этот ваш купаж. Возьмешь одну – вроде и ноги есть, а в голове пусто, как в дырявом чайнике. Приходится ее, так сказать, «ассамблировать» с другой, у которой хотя бы корма пошире и гонор потише. Купажирование девок – вот настоящая наука! Вот я вчера видел одну на остановке. Спереди – чистый цейлонский высший сорт, упругая, крепкая, а как заговорила – ну чисто полынь голимая, пить нельзя. Ей бы подмешать соку от той рыжей из овощного, у которой томность в глазах и ляжки такие, что никакой сахар не нужен.

Платон Пантелеймонович уже не шептал. Он почти рычал, и его лексика стремительно катилась в сточную канаву.

– Вы думаете, погода плохая? Нет, это просто купаж дерьмовый! Небо серое, как морда у моей бывшей, когда я ей в компот подлил коньяку для «улучшения букета». А она, дура, не оценила тонкости процесса. Купаж – это когда ты берешь сочную телку с Думской и смешиваешь ее с интеллигентной невротичкой из библиотеки, чтобы на выходе получить идеал, который и в постели как кобыла, и Шопенгауэра тебе процитирует, пока ты ее за загривок держишь.

Официант попятился. Похотливый ударил кулаком по столу, расплескивая кофе.

– Вся мировая политика – это попытка вдуть одной нации через другую! Купаж интересов! Смешивают они, понимаешь, нефть с кровью, а получается все равно какая-то шняга непотребная, ни сисек, ни души! А я стою, смотрю на этот мир и понимаю: пока вы тут свой чай бодяжите, настоящие знатоки уже давно вывели формулу идеальной бабы путем скрещивания бульдога с носорогом, лишь бы она не орала, когда ты ей в рожу своим «купажом» тычешь!

Он тяжело задышал, вытирая пот со лба засаленным платком. Его эрудиция окончательно превратилась в липкую субстанцию.

– Принеси-ка мне еще водки, парень. И смешай ее с пивом. Сделаем, так сказать, пролетарский купаж «Ерш». Чтобы вставило так же крепко, как та разведенка из третьей парадной, у которой в роду, судя по всему, и татары, и матросы перепутались в такой ядреный замес, что аж кости хрустят.

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула. В его глазах снова вспыхнул огонек «философа», но теперь это был блеск сального фонаря в темном переулке.

Куртуазность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», придерживая мизинец над чашкой безвкусного рафа. Он взирал на мир сквозь пенсне с таким выражением лица, будто только что лично завершил перевод неопубликованных рукописей Эразма Роттердамского. Вокруг царила весна – это досадное время года, когда природа, по мнению Платона Пантелеймоновича, ведет себя излишне развязно, но скрывает это под вуалью эстетики.

– Ах, какая метафизика света! – прошептал он, глядя на то, как солнечный зайчик дрожит на скатерти. – Чистота линий, почти что платоновский идеал. Мир – это ведь не более чем собрание тонких смыслов, которые мы, люди высокого полета, обязаны каталогизировать.

Его мысли текли плавно, касаясь то проблем девальвации духовности, то тонкостей куртуазной любви. Именно куртуазность была его любимым коньком. Он представлял, как в XII веке благородный рыцарь, изнывая от высокого томления, служит своей Даме Сердца.

«Куртуазность, – размышлял Платон Пантелеймонович, – это ведь не просто вежливость. Это сакральная дистанция! Это культ Прекрасной Дамы, где страсть сублимирована в поэзию. Рыцарь не смеет коснуться даже края плаща госпожи без трепета. Это служение, это вассалитет духа, где каждый вздох – это сонет, а каждый взгляд – теологический диспут. Как это бесконечно далеко от нынешней суеты...»