Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3 (страница 2)

«Какое малодушие, – подумал Платон Пантелеймонович, чувствуя, как внутри закипает привычный зуд. – Какое тотальное, экзистенциальное куколдоугодничество! Ведь это чистой воды суррогатное соитие духа!»

Он не выдержал. Он подался вперед, обращаясь к опешившему соседу в испачканных брюках. Голос его поначалу звучал велеречиво, как на лекции по философии.

– Милостивый государь, вы зря транслируете эту мнимую христианскую покорность. Ваша реакция – это же чистейший, рафинированный куколдизм в его социально-бытовой проекции! Вы ведь не знаете, что это такое, правда? Общество глухо к терминам! А ведь куколд – от старинного французского слова, намекающего на кукушку, подбрасывающую яйца – это не просто рогоносец. Это, батенька, целая философия добровольного кушанья чужих объедков! Это когда субъект испытывает извращенное, низинное удовольствие от осознания того, что его законным имуществом или правами пользуется другой, более доминантный самец. Вы сейчас позволили ему осквернить ваши порты, и улыбаетесь, как последний рохля!

Соседи по столику попытались отодвинуться, но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Приличные слова стремительно вымывались из его лексикона, уступая место тяжелой, приземленной правде жизни. Пенсне сползло на кончик носа.

– Да что там брюки! – рявкнул он, переходя на хриплый бас и брызгая слюной. – Вы посмотрите глубже! Куколдизм – он же везде! Настоящий куколд – это ведь кто? Это терпила высшего разряда. Он сажает свою бабу на переднее сиденье чужого мерса, сам лезет в багажник и оттуда подглядывает в щелочку, как волосатый кавказец мнет ее дородные бока! И ведь слюни пускает, придурок! Ему в кайф, понимаете? Когда чужой мужик прилетает на его территорию, расчехляет свой агрегат и начинает обрабатывать его благоверную по полной программе, пока этот законный супружник в углу сопли на кулак наматывает и дергается в конвульсиях!

Прохожие начали оглядываться. Официант бочком двинулся к стойке администратора. Платон Пантелеймонович уже полностью погрузился в пучину своей навязчивой идеи, растеряв весь лоск.

– Вот и ты сейчас! – ткнул он пальцем в пострадавшего господина. – Тебе штаны залили, твое эго растоптали, а ты и рад! Ты ж мечтаешь, небось, чтоб этот сопляк к тебе домой пришел, разложил твою матрешку на кухонном столе среди грязных тарелок, а ты бы им пиво подносил да полотенце держал, пока они там пыхтят и потеют! Тьфу! Весь мир – одна сплошная куколд-вечеринка, где нормальные мужики смотрят, как чужие жеребцы топчут их баб, и еще добавки просят!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, завалился назад на стул и залпом допил остывший раф, дико озираясь по сторонам в поисках новых признаков глобального разврата.

Культуртрегер

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими по меньшей мере государственную тайну или томик Канта. Его пенсне, укрепленное на переносице с трагической решительностью, отражало суету петербургской улицы. Платон Пантелеймонович мыслил категориями вечности, а его внутренний монолог напоминал передовицу дореволюционной газеты.

«Мир, – думал он, поправляя безукоризненный галстук, – нуждается в Культуртрегере. Не в простом обывателе, а в носителе духа. Ведь кто такой культуртрегер? Это не только исторический колонизатор, несший свет европейского просвещения в дикие земли. Это миссия! Это трансляция высших смыслов в хаос бытия. Я – сеятель на этой каменистой почве».

Он обвел взглядом зал. За соседним столиком молодая мать пыталась впихнуть в капризного ребенка кусок круассана. Платон Пантелеймонович поморщился.

– Сударыня, – изрек он гулким баритоном, – вы нарушаете гармонию момента. Культуртрегерство начинается с самодисциплины. Вы взращиваете не личность, а потребителя, в то время как наша задача – экспорт этических ценностей.

Мать испуганно моргнула. В этот момент официант, спешивший мимо, задел краем подноса фикус. Лист растения мазнул Платона Пантелеймоновича по щеке, а на столик упала тяжелая, влажная капля воды.

Пантелеймонович замер. Взгляд его остекленел. Логическая машина внутри его черепа, смазанная специфическим маслом, пришла в движение.

– Вот! – воскликнул он, и голос его вдруг приобрел неприятную, маслянистую хрипотцу. – Типичный пример провала просветительской миссии. Культуртрегер, говорите? А ведь что такое «культура» в ее первозданном, так сказать, соку? Это же возделывание. Вспашка. И вот этот фикус, он же как баба нечесаная – лезет тебе прямо в рожу своими отростками.

Он наклонился к опешившей женщине, и его пенсне сползло на кончик носа.

– Вы думаете, я о высоком? Да бросьте. Все эти ваши ценности – это просто обертка. Вот взять хоть этих миссионеров в Африке. Шли, дескать, нести свет. А сами что? Глядели на местных девок, у которых из одежды – одно ожерелье на пузе, и слюни пускали. Культуртрегерство – это же чистой воды сублимация желания завалить кого-нибудь в кусты под соусом изучения алфавита.

Платон Пантелеймонович громко прихлебнул остывший кофе и вытер рот рукавом, забыв про салфетку.

– И погода сегодня такая же... потная. Липкая, как ляжки рыночной торговки. Гляньте в окно: небо серое, будто простыни в дешевом номере, где клопы и пахнет вчерашним перегаром. Все эти ваши разговоры о духе – чепуха для импотентов. Мир – это большая, заросшая бабища, которая ждет, чтоб ее как следует приложили об забор, а не читали ей стишки про фиалки.

Он яростно зачесал пятерней козлиную бородку, превращая ее холеный клинышек в растрепанный веник.

– Культуртрегер я, ага... Я бы сейчас этой «культуре» так вдул, чтоб у нее искры из глаз посыпались. А вы тут с круассанами... Тьфу! Тесто рыхлое, как живот у Аграфены из третьей парадной, – ни упругости, ни задора, одно разочарование и кислятина во рту.

Платон Пантелеймонович встал, опрокинув стул, и, не расплатившись, побрел к выходу, на ходу расстегивая жилет и что-то бормоча про «мясистые подробности» бытия.

Кундалини

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в кофейне «Амброзия» с таким видом, будто само пространство вокруг него остро нуждалось в дезинфекции и интеллектуальной правке. Тонкие губы его были брезгливо сжаты; поправив пенсне, он окинул посетителей взором античного божества, которое по ошибке забрело в дешевый балаган и теперь с трудом скрывает свое разочарование в человечестве.

Мир вокруг казался ему сложным механизмом, заведенным рукой не слишком расторопного часовщика. Платон Пантелеймонович размышлял о прецессии равноденствий и о том, как хрупка мембрана между цивилизацией и первобытным хаосом.

«Мы лишь искры в горниле вечности», – записал он в блокнот каллиграфическим почерком, любуясь изяществом буквы «ять», которую он продолжал использовать из чистого эстетического эгоизма даже во второй четверти 21 века.

Но тут за соседним столиком случилось непоправимое: тучная дама в шляпке-пирожке неловко потянулась за эклером и опрокинула чашку латте. Молочная пена поползла по скатерти, напоминая очертаниями материк Австралию.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его зрачки расширились.

– Посмотрите на это излияние, – произнес он вслух, обращаясь к опешившему официанту. – Видите ли вы в этом хаосе проявление спящей энергии? Это же чистейший символизм пробуждения Кундалини!

Официант замер с подносом. Платон Пантелеймонович подался вперед, его голос приобрел вкрадчивую и тревожную хрипотцу.

– Вы, молодежь, невежественны. Вы думаете, Кундалини – это просто слово из йога-тура в Гоа? О нет. Это огненная змея, дремлющая в основании позвоночника, в муладхара-чакре. Она свернута в три с половиной оборота, как пружина в дешевом матрасе, и ждет... ждет, когда ее пощекочут правильными пассами. И когда она просыпается, она прет вверх через сушумну, прошибая чакры, как прапорщик двери в каптерку!

Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы. Его безупречный галстук съехал набок, а высокопарный тон начал стремительно линять, обнажая натуру куда более приземленную.

– Просветление, говорите? Духовный рост? Не смешите мою седую мошонку! Эта змеюка, когда встает, она же ищет выхода. И выход этот, дружочек, всегда один – в биологическую нишу. Вот посмотрите на ту мадам с эклером. У нее же в глазах – чистый застой праны в районе таза! Ей бы не кофе лакать, а чтобы ее Кундалини кто-нибудь хорошенько прочистил.

Он перешел на полушепот, и в его лексиконе прорезались нотки портового кабака.

– Ведь что такое женщина без пробужденного канала? Это ж просто мебель, дрова. А когда у нее там, внизу, змея заворочается – у-у-у, брат! Там такая жара начинается, что никакой огнетушитель не спасет. Она ж тогда не о высоком думает, не о Гете с Ницше. Ей подавай грубую, мужицкую стыковку, чтоб искры из глаз и штукатурка с потолка.

Официант попытался отойти, но Похотливый вцепился ему в рукав, брызжа слюной на скатерть.

– Вся эта ваша мировая политика – тьфу! Просто у мировых лидеров Кундалини в узлы завязалась, оттого и санкции. А девкам что надо? Им надо, чтоб змея эта до макушки дошла и там расцвела лотосом. А путь к этому лотосу лежит через такие дебри, где приличный человек и сапоги испачкает. Я вот вчера видел одну в метро... такая фифа, в очках. А по глазам вижу: Кундалини-то у нее не просто спит, она там храпит на весь вагон! И ждет она не принца, а здорового хама, который ей эту энергетику так распрямит, что она неделю сидеть не сможет, зато – просветленная!