Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 9)

– Ушла, – констатировал Платон Пантелеймонович, возвращая пенсне на место. – Видать, осознала глубину своего несовершенства перед лицом подлинного ценителя натуры.

Диссидент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так, словно дегустировал саму вечность. Перед ним остывал раф с лавандой, а в руках покоился томик мемуаров, который он листал с лицом человека, лично принимавшего присягу у всех европейских монархов. Платон Пантелеймонович считал себя хранителем духа высокой культуры, последним бастионом приличия в мире, где, по его мнению, даже воробьи чирикали без должного пиетета к синтаксису.

– Взгляните на этот свет, – изрек он в пустоту, обращаясь к официанту, который вытирал соседний столик. – Какое серое, тоталитарное небо. Совершенно не барочно. Это небо давит на личность, оно ограничивает право облака на самовыражение.

Официант кивнул, думая о чаевых.

– Вот и диссидентство, – продолжал Платон Пантелеймонович, воздев палец. – Это ведь не просто политический жест. Это, батенька, экзистенциальный бунт против единообразия. Вспомните шестидесятые: Сахаров, Солженицын... Люди шли против системы, потому что их дух не умещался в прокрустово ложе государственного одобрения. Диссидент – это тот, кто говорит «нет» коллективному «да», даже если за это «нет» ему придется пить казенный чай в местах весьма отдаленных.

В этот момент за соседний столик присела дама в излишне тесном трикотажном платье. Она громко прихлебнула латте, и капля молочной пены осталась у нее над верхней губой.

Глаза Платона Пантелеймоновича остекленели. Благородный пафос начал стремительно линять, как дешевый ситец под дождем.

– Диссидент... – пробормотал он, и голос его из бархатного баритона превратился в маслянистый шепот. – Это ведь как та баба из пятой парадной, Люська. Она тоже, знаете ли, шла против системы. Все в лифчиках ходят, а она – в знак протеста, видать, – груди на волю выпустила под тонкую кофту. Вот это я понимаю, гражданское неповиновение.

Он подался вперед, забыв о лавандовом рафе.

– Вы посмотрите на этот политический строй ее бедер. Это же чистый самиздат! Такую запрещенку в приличном обществе не печатают, ее только под полой передавать, потея от восторга. А эти ее... взгляды на жизнь? Они же выпуклые, как лозунги на демонстрации! Она когда по коридору идет, у нее филейная часть так вольнодумно колышется, что сразу хочется стать политзаключенным в ее спальне.

Платон Пантелеймонович шумно втянул носом воздух.

– Вот вы говорите – Сахаров, водородная бомба... А вы видели, какая бомба у Люськи в штанах взрывается, когда она нагибается за рассыпанной картошкой? Там же такой радиус поражения – полдвора мужиков сразу в коме. Это же подрыв основ! Это ж такая оппозиция, что у меня лично мачта встает на защиту демократии. Она ж, сучка, когда ляжками своими в переулке мелькает, у меня вся эрудиция в штаны падает и там начинает бешено аплодировать. Вот она, истинная борьба с режимом – когда режим у тебя в штанах такой, что никакой КГБ не уложит!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытирая вспотевший лоб салфеткой. Официант уже давно исчез. Похотливый окинул зал мутным взором и горько добавил:

– Никакого уважения к интеллектуальному поиску. Одни бабищи на уме.

Диссонанс

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», придерживая мизинец над чашкой безвкусного глясе. Его облик излучал такую густую респектабельность, что даже пролетавшие мимо мухи, казалось, замедляли полет, боясь нарушить ауру интеллектуального превосходства. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.

«Мир, – думал он, поправляя пенсне, – есть лишь зыбкое марево идей, где объективная реальность пасует перед мощью субъективного восприятия. Все вокруг – лишь тени в пещере, если вспомнить старика Аристокла».

В этот момент за соседним столиком произошло нечто вопиющее. Юная дама в строгом сером костюме, запутавшись в собственных мыслях и длинных полах плаща, попыталась одновременно встать, подхватить сумочку и допить эспрессо. Результат был катастрофичен: сумочка зацепила край блюдца, и кофейная гуща живописно расплылась по ее белоснежной блузке.

– Ах, какой когнитивный диссонанс! – вскрикнула дама, глядя на пятно.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Слово «диссонанс» вошло в его сознание, как раскаленный лом в масло.

– Вы совершенно правы, сударыня, – пророкотал он, подаваясь вперед с грацией сытого удава. – Диссонанс! Величайшая трагедия разума. Ведь что это такое? Это когда ваши ожидания – чистота этой крахмальной ткани – входят в клинч с суровой правдой бытия в виде кофейного осадка. Психика страдает, она ищет оправдания, она корчится, пытаясь примирить непримиримое!

Он встал, чувствуя, как внутри закипает привычный зуд.

– Вот и в политике так же: говорят о мире, а закупают снаряды. Диссонанс? Безусловно! Но знаете ли вы, где этот разрыв между формой и содержанием достигает своего апогея? Где этот диссонанс становится поистине... сочным?

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно утратил бархатистость, в нем послышалось хриплое придыхание. Он сделал шаг к опешившей женщине.

– Взять хотя бы вас. Вы сейчас вся такая «когнитивная», в очках и с Лотманом под мышкой. Но этот диссонанс – он же так и манит! Ведь под этим вашим серым чехлом, я уверен, скрывается не логика, а чистая, первобытная стихия. Мы тут рассуждаем о высоких материях, а я ведь вижу, как эта жижа на блузке подчеркивает то, что вы так старательно прячете за умными словами.

Он облизнулся, и его пенсне как-то подозрительно запотело.

– Истинный диссонанс – это когда такая фифа строит из себя недотрогу, а сама, небось, мечтает, чтоб ее зажали в какой-нибудь грязной подворотне между баками с мусором. Да-да, милочка! Вся ваша эрудиция – это просто ширма для того, чтоб скрывать свои потные фантазии о волосатых мужиках. Вы же специально облились, я вас раскусил! Это же зов, это же приглашение в стойло! Хватит ломаться, я ж вижу по глазам: тебе не Кант нужен, а крепкая затрещина по мягкому месту и чтоб пахло не кофе, а перегаром и животной страстью в канаве!

Дама, побледнев, схватила сумку и пулей вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил ее тяжелым взглядом, сел на место и снова поднял мизинец.

– Какое отсутствие пластичности ума, – вздохнул он. – Люди совершенно не умеют работать с внутренними противоречиями.

Диссоциация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, сложив руки за спиной с видом античного философа, наблюдающего за падением Трои. Его лорнет, некогда купленный на антикварном рынке по цене телевизора, победоносно сверкал, отражая весеннее петербургское солнце.

– Как прискорбно, – цедил он сквозь зубы, обращаясь к случайной мухе на стекле. – Человечество окончательно утратило субъектность. Мир пребывает в состоянии онтологического сиротства.

В этот момент за соседним столиком молодая дама в слишком тугой шляпке неловко взмахнула рукой и опрокинула на свои колени чашку горячего какао. Она замерла, глядя на пятно с таким видом, будто оно – дыра в иное измерение, и лишь через минуту тихо охнула.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Его ноздри расширились.

– Вот оно! – воскликнул он, подходя к даме с грацией старого козла. – Чистейший акт диссоциации! Вы видите, милочка? Вы отделились от собственной юбки. Ваше «Я» в ужасе бежало из этого бренного тела, не желая признавать родства с коричневой жижей. Диссоциация – это ведь когда психика, бедняжка, говорит: «Это не со мной, я в домике, а тело пусть само разбирается с этой липкой катастрофой». Это разрыв связей между сознанием, памятью и чувством собственной идентичности. Вы сейчас – не вы, а просто набор атомов в мокрой ткани.

Дама попыталась промокнуть пятно салфеткой, но Платон Пантелеймонович навис над ней, как грозовая туча.

– Но позвольте, – его голос из бархатного баритона вдруг стал переходить в дребезжащий фальцет. – К чему эти прелюдии? Эта ваша диссоциация – она же везде. Вот взять обычную бабу... Идешь ты, к примеру, к Зинке из второй парадной. Зинка – она ж как эта чашка. С виду – фарфор, культура, цитаты из классиков, а копни глубже – там такой кипяток, что яйца вкрутую сварятся. И вот она лежит, глаза в потолок, и делает вид, что ее тут нет. Диссоциирует, зараза! Тело ее тут, сопит, а мысли – в Париже или за покупкой новых рейтуз.

Он наклонился ближе, обдав даму запахом дешевого табака и мятных капель.

– Ты ей, значит, про вечное, про метафизику плоти, а она как будто из розетки выключилась. «Платон Пантелеймоныч, – говорит, – а не пора ли вам за чекушкой?» Тьфу! Самое натуральное расщепление личности. Снаружи – мадам, а внутри – старая хабалка, которая только и ждет, чтоб ты отвернулся, чтобы сожрать твою котлету. Женская природа – это сплошной зазор между тем, что она обещает взглядом, и тем, какой бардак у нее под подолом. Они ж все такие: ноги врозь, а душа в отпуске. Пока ты там трудишься, потеешь, она уже диссоциировала в сторону новой шубы. Гнилое нутро под кружевами, вот что я вам скажу!

Дама, наконец, обрела дар речи, схватила сумочку и, не оборачиваясь, выбежала из кофейни.