Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 8)

Он подался вперед, и его голос из бархатного баритона начал превращаться в липкий шепот.

– Но вы только вдумайтесь, какая в этом скрыта... плотская подоплека. Ведь что такое нарушение звука «Р» или «Л»? Это же неспособность должным образом укротить свой... язык. А язык, мои маленькие друзья, это самый неутомимый мускул в анатомии человеческих утех. Вот вы, милочка, – он уставился на ошарашенную девушку, – вы когда-нибудь задумывались, как дислалия влияет на качество, пардон, горизонтального воркования?

Стиль Платона Пантелеймоновича начал стремительно линять, как дешевый ситец под дождем. Благородная бледность сменилась красными пятнами на щеках.

– Это ж какая эротическая мощь в этом заложена! – хрипел он, уже не заботясь о Шопенгауэре. – Если баба не выговаривает «С», она ж шипит тебе в ухо, как голодная гадюка в зарослях конопли! А если у нее эта... как ее... ламбдацизм? Вместо «лампа» говорит «вампа»? Это ж сразу чувствуешь, что перед тобой не девица из библиотеки, а настоящая хищная кобыла, у которой во рту не зубы, а капканы для мужицкого достоинства!

Пара попыталась встать, но Платон Пантелеймонович вцепился в край их стола.

– Куда вы?! Послушайте про сигматизм! Это ж когда девка шепелявит так, будто у нее полный рот горячих пельменей! Вы понимаете, какой это дает захват? Какой рельеф? Это ж не рот, это гидравлический пресс в бархатной обивке! Дислалия – это лучший подарок для кобеля. Она может сколько угодно строить из себя девственницу-невидимку, но если у нее язык заплетается на букве «Щ», значит, она создана для того, чтобы...

Юноша, наконец, обрел дар речи, схватил подругу за руку и буквально вылетел из кофейни.

Платон Пантелеймонович тяжело дышал, вытирая пот со лба томиком немецкого философа. Его взгляд упал на оставленную на столе чашку кофе с пенкой.

– Ишь, пенка... – пробормотал он, и в его глазах снова зажглось то самое, грязное и непобедимое. – Слизывала бы сейчас, заглатывая гласные... Чистая физиология, никакой метафизики, одни сплошные фрикции речевого аппарата.

Дислексия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде кофейни, кутаясь в кашемировое пальто и взирая на мир с той печальной мудростью, которая свойственна лишь людям, прочитавшим в юности два тома Шопенгауэра и с тех пор не менявшим выражение лица. В его руках дымился раф с лавандой, а в голове роились мысли о судьбах цивилизации.

– Мир излишне визуален, – изрекал он в пустоту, поправляя пенсне. – Мы погрязли в диктатуре четких линий, в то время как истина всегда слегка размыта, как акварели Моне или моральные принципы в истеблишменте.

Его взгляд упал на маленького мальчика за соседним столом. Ребенок с мучительным усилием пытался прочитать меню, шевеля губами и путая буквы в слове «Круассан». Мать мальчика, дама с лицом строгим и нервным, шипела: «Ну что ты смотришь в книгу, как в афишу? Это же буква "К", а не "Р"!»

Платон Пантелеймонович скорбно вздохнул. В нем проснулся просветитель.

– Сударыня, – подал он голос, вскидывая палец. – Не терзайте отрока. Перед вами не лень, а дислексия – специфическая особенность восприятия, когда мозг, этот капризный художник, отказывается складывать символы в привычном порядке. Для него буквы пускаются в пляс, они меняются местами, как партнеры на балу, зеркалят друг друга, превращая текст в шифр, который невозможно взломать простым принуждением. Это расстройство нейробиологического происхождения, часто сопряженное с феноменальным творческим даром!

Мать мальчика замерла, ошеломленная напором эрудиции. Платон Пантелеймонович, почувствовав аудиторию, приосанился.

– Поймите, – продолжал он, и голос его начал неуловимо менять тембр. – Дислектик видит мир не по частям, а целиком. Ему трудно вычленить одну букву, потому что он сразу гребет все охапкой. Вот и я... я тоже, знаете ли, своего рода исследователь таких «охапок». Ведь что есть буква «Б»? Это же просто изгиб. А «В»? Два изгиба. Вот смотрю я, как этот малец мучается с текстом, и понимаю: он просто не может сфокусироваться на одной щелочке, когда перед ним целая панорама.

Он наклонился ближе к даме, и его пенсне зловеще блеснуло.

– Это ведь как с бабами, мадам. Ты ей вроде как про Канта и категорию пространства, а у самого в глазах все плывет, потому что у нее вырез такой, что там не то что дислексия – там полная алексия головного мозга случается. Буквы у него прыгают? Да у меня вчера у Зинки из химчистки так все прыгало, что я забыл, как собственную фамилию писать! Она мне: «Платон, распишись за квитанцию», а я стою как баран, потому что у нее под халатом такие «выпуклости» и «вогнутости», что никакой алфавит не спасет.

Дама начала медленно отодвигать стул, но Похотливого было не остановить. Он уже вошел в пике.

– Это же чистая биология! Мозг клинит! Ты хочешь прочитать «хлеб», а видишь... ну, сами понимаете, что на заборе написано. Вот и я вчера: зашел к одной вдовушке чисто просветить насчет импрессионизма, а у нее чулки со стрелками. И эти стрелки у меня в башке так перепутались, что я вместо «Добрый вечер» выдал такое, от чего у кота шерсть дыбом встала. А почему? Потому что когда перед глазами такая сочная натура, буквы – это пыль! Это шелуха! Читать – это для задротов, а мы, люди с тонкой душевной организацией и крепким низом, мы воспринимаем плоть! И если у парня буквы зеркалят – значит, он уже подсознательно ищет, где бы притереться к какому-нибудь зеркалу с девкой погорячее, чтоб она его там коленками зажала так, что вся грамотность из жопы вылетела!

Мать схватила ребенка за руку и буквально вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил ее мутным взглядом, отхлебнул остывший раф и сплюнул лавандовую крошку на пол.

– Вот и просвещай их после этого, – пробормотал он, расстегивая верхнюю пуговицу брюк. – Дислексия, понимаешь... Тяжелый недуг. Особенно когда юбка выше колена.

Дисморфофобия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично снаряжал юного Ломоносова обозом в Москву и до сих пор ждал возврата денег за лапти. На нем был пиджак цвета «пепел угасших амбиций» и пенсне, которое держалось на переносице исключительно на честном слове и изрядной доле спеси.

– Мир, – шептал он, помешивая ложечкой дегтярный эспрессо, – есть лишь совокупность эйдосов, застрявших в липкой патоке обывательского сознания. Посмотрите на эти тучи: они громоздятся над городом, словно плохо пропеченные оладьи в руках нерадивой кухарки Судьбы. Грядет очистительный ливень, метафизическая омовение…

В этот момент за соседний столик присела молодая дама. Она была вполне миловидна, но едва коснувшись стула, судорожно выхватила зеркальце. С тихим всхлипом она принялась вглядываться в свой нос, который казался ей размером с Эйфелеву башню, хотя на деле был изящнее воробьиного клюва. Она лихорадочно пудрила воображаемое уродство, шепча: «Боже, какой кошмар, какой бугристый кошмар…»

Платон Пантелеймонович замер. Пенсне согласно звякнуло.

– Видите? – обратился он к фикусу в углу, но достаточно громко для окружающих. – Вот оно, торжество дисморфофобии! Это психическое расстройство, любезные мои, при котором субъект зацикливается на мнимом дефекте внешности. Девочка думает, что ее лицо – ландшафт после бомбежки, хотя это лишь когнитивное искажение. Она раба своего отражения, пленница кривого зеркала собственной психики. Бедняжка не понимает, что дисморфофобия – это лишь тень истинного экзистенциального ужаса перед несовершенством материи…

Он сделал глоток и вдруг его взгляд хищно заблестел. Голос из бархатного баритона превратился в хриплый шепот заборного философа.

– А ведь все почему? Потому что баба без изъяна – это как водка без закуски, скучно и в голову не бьет. Вот она мазюкает свой нос, дура, а не соображает, что настоящая девка должна быть с душком, с червоточинкой! Мы ж не в музее, чтоб на пропорции пялиться. Дисморфофобия эта ваша – просто ширма для того, чтоб не признавать: тянет-то нас не к греческим носам, а к мясистым ляжкам и такому перегару страсти, чтоб ажно шуба заворачивалась.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдавая фикус кофейным дыханием.

– Черт с ним, с носом! Пусть он хоть синий будет, лишь бы юбка короче, а помыслы жирнее. Гляньте на нее: трет щеки, мучается, просвещается в своих комплексах… А в это время настоящие бабищи, у которых телеса колышутся, как студень на поминках, и плевать они хотели на симметрию, – вот где жизнь-то кипит! Сзади подойти, по хребту погладить, чтоб она взвизгнула, как недорезанная свинья, – вот вам и вся эстетика.

Платон Пантелеймонович смачно сплюнул на паркет и плотоядно облизнулся.

– Все эти ваши «дефекты» – просто повод затащить ее в конуру и показать, что у Пантелеймоныча никакой фобии на кривые ноги нет, лишь бы давала жару, как печка в феврале. Тьфу, пудра! Слюни пускать надо, а не зеркальца протирать. Дайте мне бабу с косым глазом, лишь бы в койке была как электропила «Дружба», и я вам докажу, что любой изъян – это просто дополнительная зацепка для правильного мужика!

Он грохнул чашкой о блюдце, забрызгав манжеты, и посмотрел на плачущую даму с такой плотоядной нежностью, что та немедленно спрятала зеркальце и пулей вылетела из кофейни.