Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 10)

Платон Пантелеймонович с сожалением посмотрел ей вслед через лорнет и величественно произнес:

– Опять бегство от реальности. Типичный случай потери контакта с объективной действительностью. Пойду поищу более... цельную натуру. В рюмочной на углу как раз обещали завоз свежей воблы и недиссоциированных вдов.

Дистимия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев подбородок сухой ладонью с аккуратно подпиленными ногтями. Его пенсне отражало осеннюю петербургскую хмарь, разлитую за окном. В мыслях его царил Парфенон.

– Какая, однако, разлита в атмосфере метафизическая заторможенность, – шептал он, глядя на прохожих. – Мир пребывает в состоянии некоего затяжного недомогания, лишенного остроты великой скорби, но исполненного серой тягучести.

Платон Пантелеймонович мнил себя последним хранителем античной меры в этом мире суеты.

– Дистимия, – прошептал он в пенку своего латте. – Вот бич нашего века. Это вам не вульгарная депрессия, когда человек лежит лицом к стене и пускает слюну. Нет, дистимия – это аристократическое уныние, затяжное, как плохая погода в Лондоне. Это расстройство настроения, которое длится годами. Человек вроде бы функционирует, ходит на службу, ест суп, но внутри у него – выжженная пустыня и серый кисель.

Он обвел взглядом зал.

– Люди думают, что они просто ворчливы или меланхоличны, но на деле они в когтях хронической субдепрессии. Дистимия лишает мир красок, оставляя лишь 50 оттенков серости… – тут его глаз дернулся, и в зрачке вспыхнул недобрый огонек.

В этот момент за соседним столом официант неловко взмахнул подносом, и на пол с влажным шлепком упал кусок яблочного штруделя.

Платон Пантелеймонович замер. Влажный звук падения теста пронзил его эрудицию, как ржавый гвоздь.

– Вот! – воскликнул он, обращаясь к опешившему официанту. – В этом шлепке – вся суть человеческого падения! Вы думаете, это просто десерт? Нет, это метафора того, как дистимия подтачивает моральные устои. Когда у человека годами понижен тонус, он ищет разрядки. И где он ее находит? Правильно, в самых низменных, самых склизких закоулках плоти!

Он подался вперед, его голос из бархатного баритона превратился в хриплый шепот.

– Ведь что такое баба, когда у тебя в душе этот ваш дистимический туман? Это же просто кусок теплого штруделя, который нужно смять! Я вот давеча видел одну в гастрономе – бедра такие, что в трамвайный проем боком проходит. У нее в глазах явно была хроническая печаль, а в декольте – такая бездна, что никакой Шопенгауэр не вытащит. Я ей и говорю: «Сударыня, ваше уныние требует жесткой мануальной терапии!». А она мне про цены на гречу... Дура!

Платон Пантелеймонович уже не шептал, он рычал, брызгая слюной на Шопенгауэра.

– Дистимия – это когда тебе тошно, и ты хочешь, чтоб тебе стало еще тошнее, но уже в чужой постели! Все эти бабищи с их лифчиками размера «прощай, рассудок» – они же просто ходячие антидепрессанты! Взять бы эту фифу за стойкой, зажать в подсобке между мешками с сахаром, да так приложить, чтоб у нее вся дистимия из ушей вылетела! Чтоб она визжала, как недорезанная пила, пока я буду исследовать ее биологические ландшафты своими потными лапищами! Мировая политика, говорите? Да все президенты только и мечтают, как бы задрать юбку секретарше и впиться зубами в ее рыхлое, как этот штрудель, колено!

Он тяжело задышал, обводя притихшую кофейню безумным взором. Галстук окончательно съехал набок.

– Принесите еще кофе, – вдруг буднично произнес он, поправляя пенсне. – И позовите ту рыжую официантку. У нее, кажется, выраженный дефицит серотонина в районе поясницы. Я готов провести обследование.

Дистинкция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими рушащееся здание европейской культуры. Перед ним лежал томик Канта, в петлице поношенного пиджака гордо вял искусственный нарцисс, а в глазах, вооруженных пенсне, застыла скорбь человека, вынужденного дышать одним воздухом с профанами.

– Дистинкция, – прошептал он, пробуя слово на вкус, как редкое бордо. – Вот чего лишен нынешний век. Отсутствие тонкого различения, этой высшей способности духа отделять сущность от явления, превращает общество в невнятную кашу.

Он созерцал петербургскую улицу. За окном шел дождь, но для Платона Пантелеймоновича это был не просто «дождь», а субстанциональное проявление осени, требующее строгой классификации. Он размышлял о том, что дистинкция – это нож хирурга, отделяющий истинное благо от дешевой подделки. Мир за окном казался ему нагромождением логических ошибок.

В этот момент за соседний столик присела девица. Она была в дождевике, который противно скрипел, и с аппетитом вгрызлась в эклер. Капля крема коварно повисла на ее подбородке.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его философский аппарат дал сбой, шестеренки заскрежетали.

– Вот! – воскликнул он, обращаясь к испуганной официантке. – Наглядный пример отсутствия дистинкции! Посмотрите на этот эклер. В нем заложена дуалистическая природа: хрустящее тесто и податливая начинка. Но понимает ли эта особа разницу? Нет! Она смешивает их в хаотическом экстазе. А ведь дистинкция – это прежде всего умение видеть границы.

Он подался вперед, глаза его подозрительно заблестели.

– Знаете, где дистинкция важнее всего? В женщинах. О, тут нужен глаз-алмаз! Вот возьмем, к примеру, среднестатистическую бабу. С виду – фифа в юбке, чистая метафизика, а копни глубже – сплошная физиология. Дистинкция между «дамой» и «бабищей» пролегает не по линии образования, а по тому, как у нее ляжки при ходьбе трутся.

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно охрип, приобретая неприятный, сальный оттенок.

– Сидит такая, губы уточкой, а сама небось думает, как бы ей половчее хахаля за шиворот затащить. Различать надо! Одна – как старая кляча, только овса просит, а другая – чистая девиация. Вчера вон у пивного ларька стояла такая… филологиня, прости господи. Юбчонка – одно название, дистинкция между задом и тротуаром практически стерта. Я ей говорю: «Мадам, в вас нет структурной четкости». А она мне что?

Платон Пантелеймонович сплюнул на паркет и вытер рот рукавом пиджака.

– А она мне: «Слышь, очкарик, вали отсюда, пока я тебе четкость на морде не нарисовала». Стерва. А у самой вырез такой, что там не то что Канта – там черта лысого потерять можно. Потная, рыжая, пахнет как немытый чебурек, но зато какая экспрессия! Вот где истинная природа вылезает, когда вся эта культурная шелуха осыпается, как штукатурка в борделе. Все они, в сущности, одинаковые, если дистинкцию-то отбросить и до мяса добраться…

Он замолчал, тяжело дыша и глядя в пустую чашку, где на дне плавала муха, тщетно пытающаяся отделить себя от липкого сиропа.

Дисфемизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с видом античного философа, случайно высаженного на берега эпохи, где фарфор заменили биоразлагаемой целлюлозой. Взгляд его, подернутый дымкой экзистенциальной грусти, покоился на томике Кьеркегора, хотя мысли витали в сферах куда более возвышенных. Он размышлял о судьбах цивилизации, о закате Европы и о том, как неудачно подобрана колористика штор в этом заведении.

– Взгляните на этот барометр, – изрек он в пространство, обращаясь к юноше за соседним столом. – Давление падает. Атмосфера сжимается, точно пружина истории. Мы стоим на пороге великого оледенения духа. Скоро все покроется инеем забвения.

Юноша кивнул, опасаясь вступать в дискуссию с человеком, который таскает с собой Кьеркегора и имеет бородку, напоминающую мефистофелевскую.

В этот момент за окном произошло событие ничтожное, но фатальное: полная дама в ярко-зеленом плаще поскользнулась на банановой кожуре. Она не упала, но исполнила серию сложных, панических движений корпусом, пытаясь удержать равновесие.

Глаза Платона Пантелеймоновича вспыхнули недобрым, фосфорическим блеском.

– Вот оно! – воскликнул он, подавшись вперед. – Вы видели этот зигзаг? Это же чистейший дисфемизм реальности. Ведь что такое дисфемизм, мой юный друг? Это когда мы заменяем нейтральное или вежливое обозначение чем-то намеренно грубым, зловонным, бьющим наотмашь. Мы могли бы сказать «неловкое движение», но природа сама выплевывает нам в лицо «нелепую судорогу туши».

Он сделал глоток остывшего кофе и перешел на доверительный шепот, от которого у соседа задергалось веко.

– И ведь так во всем. Вся мировая политика – это сплошной дисфемизм. Мы говорим «геополитический интерес», а на деле это просто чесотка в паху у стареющих вождей. Но позвольте, – голос его вдруг охрип и упал на октаву ниже, – разве женщина в своей сути не есть главный дисфемизм Творца?

Платон Пантелеймонович облизал губы, и маска эрудита начала медленно сползать, обнажая нечто рыхлое.

– Посмотрите на эту корову в зеленом. Она же не просто поскользнулась. Она продемонстрировала нам механику грехопадения. Вся эта их женская натура – сплошная подмена понятий. Называют себя «музами», а копни глубже – там же пот, липкие складки и вечное желание затащить тебя в стойло. Эта мадам в плаще сейчас извивалась, как дешевая шлюха на заплеванном матрасе в портовом притоне, когда ей не доплатили пятак.