Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 11)

Он окончательно отставил Кьеркегора и перешел на хриплый лающий тон:

– А погода? Давление падает, говорите? Да это просто небеса раздвинули ноги, готовясь излить на нас всю свою скотскую сырость. Мир – это не храм, это зассанная подворотня, где каждая туча – грязная баба, мечтающая опорожниться тебе на шляпу. Дисфемизм, батенька! Вместо «дождя» – небесная слякоть, вместо «любви» – судороги в казенных простынях. Все они такие: морду напудрят, цитатами обложатся, а внутри – только склизкое мясо и жажда вытянуть из тебя жилы, пока ты рычишь в их потные подмышки.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, глядя в пустоту остекленевшим взором. Юноша поспешно ретировался, оставив недопитый латте. Похотливый проводил его презрительным взглядом и буркнул себе под нос:

– Тоже мне, эстет. Еще один прыщавый кобель, не знающий вкуса настоящей помойки.

Дисфория

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто само мироздание задолжало ему за право созерцать его профиль. В его мыслях все дышало античным величием: кофе был не просто напитком, а амброзией, пропущенной через фильтр экзистенциального томления. Он размышлял о судьбах цивилизации, о том, как энтропия медленно подтачивает колонны европейского духа, и как он, Платон, остается последним атлантом, удерживающим небосвод приличия.

За соседним столиком сидел молодой человек. Он не пил кофе. Он истязал салфетку, терзал ложечку и смотрел на сахарницу с такой лютой ненавистью, будто та была виновна в падении Трои. Это была она – дисфория.

Платон Пантелеймонович, заметив это, приосанился. Он знал, что это за зверь. Это состояние – не просто плохое настроение, а глубокая, болезненная озлобленность. Когда мир кажется не просто серым, а личным оскорблением.

При дисфории человек не грустит, он аккумулирует внутри себя ядовитый кисель из тоски и агрессии, готовый выплеснуться вспышкой гнева на любого, кто неосторожно звякнет чашкой. Это мрачное, напряженное недовольство всем сущим, где каждая мелочь становится детонатором для аффективного взрыва.

Молодой человек вдруг сорвался: он швырнул ложечку на пол и прошипел официанту нечто столь злобное, что даже фикус в углу пожелтел.

– Видите? – обратился Платон Пантелеймонович к пустой чашке, а затем и к случайному соседу. – Типичный пример. Человек во власти дисфории. Его дух стеснен, его желчь кипит, он ищет врага в каждом атоме воздуха. Это же чистая метафизика недовольства! Но позвольте, разве эта агрессия не есть лишь сублимация?

Он подался вперед, и его глаза масляно блеснули.

– Ведь если вдуматься, – голос Платона стал тише и вязче, – вся эта ваша «дисфория» – от недобора. Вот парень бесится, зубами скрипит, на сахарницу кидается. А почему? Потому что нет в нем того огня, который дает бабья плоть, тяжелая, как деревенский творог. Ему бы не таблетки пить, а завалиться к какой-нибудь Людке из овощного. Чтобы она его, доходягу, придавила своими необъятными телесами, чтоб потом от него несло не депрессией, а перегаром и дешевыми духами «Шанс».

Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его эрудиция окончательно дала трещину.

– Гнев у него, видите ли! Да какой там гнев. Просто чешется у парня не в том месте. Ему бы бабу такую, шоб кожа гармошкой, шоб коленки хрустели, когда она его в узлы вяжет. А он тут салфетки рвет. Я вот тоже, бывает, злюсь, но я-то знаю: это все оттого, что вчерашняя мадам была суховата, как старая вобла. А когда баба сочная, когда у нее ляжки такие, что пальцы тонут, – никакой дисфории не будет, один только голый пот и благодать. Тьфу, сопляки. Развели тут медицину, а делов-то – задрать юбку повыше да вмяться поглубже в эту липкую человеческую слякоть...

Он замер, уставившись в свою пустую чашку с видом триумфатора, который только что доказал теорему Ферма, используя вместо цифр исключительно анатомические подробности рыночных торговок. В углу кофейни повисла тяжелая, как сырое одеяло, тишина.

Диффамация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия». Его лицо выражало ту степень интеллектуального страдания, которая обычно предшествует либо написанию трактата, либо заказу третьей порции коньяка. Он созерцал мир через пенсне, полагая, что Вселенная – это лишь черновик, присланный ему на правку.

«Мироздание глубоко дефектно в своей основе, – думал Платон Пантелеймонович, брезгливо помешивая ложечкой воздух над чашкой. – Даже облака сегодня плывут с каким-то плебейским отсутствием композиции. А ведь в этом хаосе скрыта тончайшая материя репутационных рисков».

Он как раз размышлял о том, что современное общество совершенно утратило вкус к изящной клевете, когда за соседним столиком произошло Событие. Молодой человек в нелепом худи, потянувшись за сахаром, случайно опрокинул на платье своей спутницы бокал лимонада и, покраснев, пробормотал: «Ой, извини, я такой неуклюжий, прямо как тюлень в брачный период».

Платон Пантелеймонович вздрогнул.

– Вот оно! – воскликнул он, внезапно подавшись вперед и обращаясь к опешившему юноше. – Молодой человек, вы сейчас совершили акт чистейшей диффамации! Вы понимаете, что вы натворили? Диффамация – это ведь не просто распространение сведений, порочащих честь. Это инструмент Бога! Вы публично заявили о своей схожести с ластоногим, тем самым понизив свой социальный статус до уровня обитателя прибрежных льдин.

Юноша попытался вставить слово, но Платона Пантелеймоновича уже несло по кочкам его собственного воспаленного сознания.

– Вы думаете, диффамация – это юридический термин? Ха! Это прелюдия! Вот взять, к примеру, Клавдию из третьей парадной. Позавчера я сказал дворнику, что ее манеры напоминают поведение портовой девки при виде иностранного судна. Это ли диффамация? Юридически – безусловно, ведь сведения ложны, так как девка в порту хотя бы чистит зубы. Но по сути!

Голос Похотливого стал сиплым, а интеллигентская маска начала таять, обнажая нечто подозрительно напоминающее физиономию подвыпившего сатира.

– Ведь к чему ведет любая порочащая информация? К тому, что баба, будучи припертой к стенке общественным мнением, становится податливей, как мокрый картон! Если я распущу слух, что эта Клавдия крутит шашни с половиной нашего многоквартирного дома, она, чтобы оправдаться, придет ко мне. И вот тогда, милейший, начинается самый смак. Вся эта шелуха про «диффамацию» слетает, и остается только голая, потная правда жизни.

Он задышал тяжело, его глаза маслянисто заблестели.

– Вы ей про «ущемление достоинства», а она вам – коленкой в бок! А вы ей: «Милочка, да о вас в газетах пишут, что вы в отелях с дальнобойщиками в лото на раздевание режетесь!» Она в слезы, мол, диффамация, ложь, поклеп... А сама уже пуговицу на блузке теребит. Потому что баба, когда ее в грязи вываляешь словесно, она будто роднее становится. Сразу понимает: мы с ней одного поля ягоды, оба из сточной канавы. И вот тут-то, когда ее репутация трещит по швам, как старый чепчик на толстой кухарке, наступает время для настоящего мужского разговора. Без всяких там реверансов. Хвать ее за филейные части – и какая там нахрен защита чести, когда у нее в глазах уже искры от собственного бесчестия прыгают!

Платон Пантелеймонович окончательно расхристался, галстук съехал набок, а из угла рта вытекла тонкая струйка слюны.

– Так что лей, парень, лимонад! Ори, что ты тюлень! Глядишь, и она в ответ признается, что она старая выдра. А там, в этой звериной возне, и до дела дойдет. Главное – побольше грязи на вентилятор, чтоб воняло на весь квартал, тогда и девки будут сговорчивее, и жизнь заиграет сочными красками питерской подворотни!

Он замолчал, тяжело отдуваясь. Молодая пара, охваченная тихим ужасом, стремительно ретировалась. Похотливый обвел зал победным взглядом, поправил пенсне и снова стал приличным членом общества.

– Диффамация, – прошептал он нежно, – это лучший афродизиак, придуманный юриспруденцией.

Дифференциация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев подбородок сухой ладонью, и с видом византийского летописца созерцал суету петербургского перекрестка. Его пенсне отражало осеннее небо, а в уме роились конструкции столь возвышенные, что обыватель непременно почувствовал бы себя букашкой.

«Мир есть упорядоченное целое, – размышлял он, поправляя крахмальный воротничок. – Но красота его – в вечном дроблении. В умении различать оттенки бытия там, где невежда видит лишь серую массу».

В этот момент за соседним столом официант, неловко взмахнув подносом, уронил блюдце. Фарфор разлетелся на дюжину острых фрагментов. Платон Пантелеймонович вздрогнул, и в его глазах вспыхнул странный, лихорадочный огонек.

– Вот она! – провозгласил он, обращаясь к испуганному юноше в фартуке. – Чистейшая дифференциация! Вы только вдумайтесь, молодой человек, в масштаб произошедшего. Дифференциация – это не просто деление целого на части по определенному признаку. Это фундамент эволюции. Когда единая клетка распадается на специализированные ткани, когда абстрактное благо делится на конкретные добродетели – это триумф порядка над хаосом!

Он подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, и его благообразный облик начал стремительно плыть, как дешевый грим бродячего актера.