Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 13)

Он наклонился вперед, и его пенсне зловеще блеснуло.

– Но всмотритесь в суть! Что такое эта доктрина, как не инстинкт старого ревнивца, который запер молодую жену в спальне и заколотил окна досками? «Не смейте вмешиваться в наши дела в Западном полушарии!» – кричит он. А сам-то? Сам-то Монро прикрывался благочестием, а в это время его доктрина медленно расстегивала пуговицы на юбках соседних республик. Это ведь, господа, самый настоящий политический абьюз. Сначала он говорит: «Я защищу тебя от этих грязных испанских конкистадоров», а сам уже тянет свои лапы к Панамскому перешейку.

Тон Платона Пантелеймоновича начал стремительно терять светский лоск. Эрудиция сменилась чем-то липким и тяжелым.

– Ведь доктрина эта – она как баба в корсете. С виду – неприступная скала, демократия, свобода, высокие идеалы. А на деле – залезь ей под подол, и там найдешь только желание, чтоб ее пожестче экспансировали. Все эти зоны влияния – это же просто прелюдия! Монро хотел единоличного права лапать эти Карибы, пока они визжат от восторга. Европа-то облизывалась, а он им – шиш! Мол, это мой кусок мяса, я его буду мариновать.

Официант попятился. Платон Пантелеймонович уже не шептал – он почти рычал, и слюна в углу его рта окончательно разрушила образ ценителя высоких литературных жанров.

– И вот они все такие, эти доктрины. Строят из себя девственниц в закрытых пансионатах, а сами только и ждут, когда придет какой-нибудь Тедди Рузвельт с большой дубиной. Да любая баба, как и эта ваша Америка, мечтает, чтоб ее обнесли забором и начали жестко доминировать в рамках отдельно взятого полушария. Им же не политика нужна, им нужен крепкий геополитический захват за ляжки, чтоб аж кости хрустели, и никакой посторонний глаз в эту спальню не заглядывал...

Он замолчал, тяжело дыша. На столике остывал кофе, а дама в сером костюме спешно покидала кофейню, забыв зонтик. Платон Пантелеймонович посмотрел ей вслед и добавил совсем тихо, по-хозяйски:

– Ишь, пошла... Изоляционистка. Тоже, поди, ждет своей аннексии.

Доктрина Срамного Детерминизма

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так сильно, словно удерживал ими рухнувший фронт мировой интеллигентности. Его пенсне, казалось, само по себе излучало скепсис в отношении пролетающих мимо воробьев и общей неустроенности бытия. В руках он держал свежий номер «Вестника Метафизики», а в голове – грандиозный план по спасению человечества от пошлости через осознание Высшего Порядка.

– Взгляните на этот закат, – прошептал он своему отражению в витрине. – Какая чистота линий! Какая строгая, почти монашеская аскетичность в распределении охры и ультрамарина. Мир – это геометрическая теорема, требующая лишь достойного доказательства.

В этот момент за соседним столиком произошло событие библейского масштаба: полная дама в кричащем пунцовом капоре, потянувшись за эклером, неловко задела чашку. Коричневая жижа с чавкающим звуком выплеснулась на белую скатерть, образовав бесформенное, неприличное пятно.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левый глаз мелко задергался.

– Ха, – выдохнул он, и голос его из бархатного баритона превратился в сухой шелест. – Вот оно. Детерминация в действии. Вы видите это пятно? Вы думаете, это просто неосторожность? О нет, друзья мои, это проявление моей великой и непоколебимой Доктрины Срамного Детерминизма.

Он подался вперед, впиваясь взглядом в случайного соседа по столику.

– Суть Доктрины проста, как грех, и фатальна, как алименты. Она гласит: любая макроструктура Вселенной, будь то парад планет или падение курса юаня, неумолимо стремится к образу и подобию низменного соития. Все в мире – лишь прелюдия к тому, чтобы кто-то кого-то употребил в темном углу. Это фундаментальный закон природы: энергия не исчезает, она просто трансформируется в чесотку между ног.

Платон Пантелеймонович сорвал пенсне. Его лицо покраснело, а эрудиция начала стремительно осыпаться, обнажая нечто серое и липкое.

– Посмотрите на этот кофе на скатерти! Это же аллегория. Темная, горячая субстанция внедряется в девственную белизну ткани. Вы скажете – неопрятность? Не смешите мои седые фаберже! Это вожделение! Даже погода, черт бы ее драл... Вы думаете, почему дождь идет? Это тучи трутся друг о друга в небесном экстазе, пока не спустят влагу нам на лысины. Мировая политика? Да бросьте вы свои байки про геополитику. Все эти саммиты – просто куча мужиков в дорогих костюмах, которые меряются длиной своих... амбиций, чтобы в итоге завалить какую-нибудь практикантку в Овальном кабинете.

Он перешел на хриплый полушепот, брызгая слюной на скатерть.

– Вся история – это история не вымытых вовремя простыней. Наполеон шел на Россию, потому что ему в Париже недодали, и он решил отодрать всю Европу разом. И эта баба с эклером... Видите, как она его в рот пихает? Это же чистый срам! Вся ее жизнь, весь ее «детерминизм» – в этом заглатывании крема, потому что в башке у нее – одна только похоть и мечта о пьяном матросе в портовом кабаке. Весь космос – это одна большая, потная, копошащаяся куча, где звезды – лишь прыщи на заднице мироздания!

Платон Пантелеймонович замолчал, тяжело дыша. На губе у него закипела белая пена. Дама в пунцовом капоре поспешно ретировалась, оставив недоеденный эклер, который в глазах Похотливого выглядел теперь как неоспоримое доказательство конца света.

– Официант! – гаркнул он, окончательно теряя человеческий облик. – Убери эту срамную жижу со стола. Глядеть тошно, как она тут разлеглась, манит...

Достоевизм, достоевщина

Осенний Санкт-Петербург исходил мелкой, въедливой хворью. Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна пельменной «FM», благородно скрестив пальцы на набалдашнике трости. В его мыслях царил строгий, почти монастырский порядок. Он созерцал прохожих сквозь призму высшего гуманизма, размышляя о фатуме, очищении страданием и метафизическом надломе русской души.

– Настоящая достоевщина, – прошептал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Весь этот город – клиника духовного непокоя. Какое глубокое, трагическое явление этот достоевизм. Это ведь не просто сюжеты. Это обнажение подполья человеческой психики. Человек Достоевского всегда стоит на краю бездны. Он упивается своим падением. Бунт против рацио, вечный поиск Бога через самую темную, глухую греховность. Преступление как единственный способ проверить границы личной свободы. И следом – неизбежное, сладострастное самобичевание. Какая великая диалектика духа! Как тонко Николай Гаврилович... виноват, Федор Михайлович уловил этот надрыв! Либо ты тварь дрожащая, либо право имеешь. Третьего пути славянская ментальность не предполагает.

В этот момент пухлая буфетчица Зинаида, проносившая мимо поднос с чаем, круто повернулась. Сдобный, горячий ватрушечный бок Зинаиды случайно задел плечо погруженного в думы мыслителя.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Взгляд его мгновенно остекленел, а высокопарная бледность сменилась багровым румянцем.

– Вот! Вот оно, живое подтверждение! – завел он, сперва тихо, но быстро набирая обороты на весь зал. – Произошло столкновение миров. Зинаида, вы сейчас совершили акт чистейшей достоевщины. Ведь что есть этот ваш внезапный толчок бедром? Это классический надрыв! Вы, Зинаида, в данный момент являете собой образ Сонечки Мармеладовой. Вы тоже пошли по желтому билету бытия, продавая этот суррогатный кофе ради пропитания своих пьющих родственников. Но подсознательно вы жаждете падения. Ваша плоть бунтует против метафизического застоя. Вы толкнули меня, потому что ваша раскольниковская натура ищет топора. А топор в контексте современной половой диалектики – это жесткий, бескомпромиссный блуд.

Посетители кофейни побросали ложки. Платон Пантелеймонович сорвал пенсне и пошел на буфетчицу грудью, активно жестикулируя.

– Логика тут железная, господа! Посмотрите на эти тугие, налитые грехом формы. Это же Настасья Филипповна в момент катарсиса. Она хочет, чтобы ее бросили в камин вместе с пачкой стотысячных купюр. Вся эта ваша достоевщина сводится к одной простой, шкурной истине. Русская душа тоскует по хорошей, ядреной порке в номерах. Все эти мытарства, Раскольниковы, Карамазовы – просто сублимация. Митенька Карамазов почему страдал? Да потому что Грушенька крутила перед ним задом, а у него бабок не хватало на нормальный, скотский разгул с цыганами и бабами! Весь этот питерский сплин – от обычного недотраха. Погода шепчет, грязь хлюпает, бабы юбками шуршат. Какое там право имеешь? Ты пойди, Сонька, задери подол-то, покажи свое истинное подполье! Хватит ломаться, как Мармеладов перед чаркой. Давай сюда свои карамазовские страсти, Зинка, тащи корыто, будем тонуть в блуде, как шведы под Полтавой!

Зинаида молча взяла мокрую тряпку для столов и наотмашь перетянула Платона Пантелеймоновича по вдохновенному лицу. Приличная публика замерла.

Похотливый блаженно зажмурился, слизал с губы каплю грязной воды и прохрипел:

– Гениально... Истинное очищение страданием. Точно по Федору Михайловичу. Пойдемте же в каморку, бесстыдница, я буду каяться.

Евразийство

За окном кофейни «Бристоль» плыл чинный, благопристойный петербургский вечер. Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна, прихлебывая липовый чай микроскопическими глоточками. Его благородный лоб, казалось, был утяжелен думами исключительной государственной важности. Он смотрел на менеджеров среднего звена в галстуках и думал о высоком – о судьбах цивилизаций. Его разум парил в сферах чистой геополитики, далекой от мещанской суеты.