Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 6)

«Мироздание – суть хрупкий механизм, – размышлял он, подергивая бородку чин-пуф. – Посмотрите на этих прохожих. Они мнят себя свободными, но каждый – лишь винтик в детерминированной системе причинно-следственных связей. Погода нынче хмурая, циклон давит на плечи общества, предвещая стагнацию фондовых рынков и общий упадок духа».

В этот момент за соседним столиком молодая дама томно зевнула и, обращаясь к спутнику, пожаловалась: «Ах, этот утренний подъем... Настоящая дисания. Никак не могла заставить себя встать».

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «дисания» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в масло.

– Дисания, мадам? – произнес он, оборачиваясь с грацией старого кота. – О, вы затронули струну глубочайшей экзистенциальной драмы. Дисания – это ведь не просто лень, как полагают профаны. Это тяжелое состояние, когда человек физически не способен покинуть постель по утрам. Это дефицит воли перед лицом агрессивного бытия! Медики шепчут о стрессах и депрессиях, но мы-то с вами понимаем…

Глаза Платона Пантелеймоновича подозрительно заблестели, а голос из бархатного баритона начал превращаться в маслянистое шипение.

– Ведь что такое невозможность встать? Это же чистая метафизика плоти! Вот лежит такая краля, раскидала свои мослы по простыням, одеяло на кулак намотала и сопит, как паровоз. И никакая политика ее не колышет, хоть там Трамп облезет. У нее в башке одна дисания – это когда ляжки к матрасу прикипели, и хочется, чтоб ее не в офис тащили, а чтобы кто-нибудь покрепче придавил сверху, чтоб уж точно не вставать.

Спутник дамы поперхнулся кофе, но Похотливого было не остановить. Его пенсне съехало на кончик носа.

– Вы думаете, она о вечном думает? Хрен там! Она думает, как бы еще часок поваляться, пока пот по складкам течет. Это состояние, милостивые государи, есть высшая форма порока. Дисания – это когда баба превращается в кусок теплого теста, который только и ждет, чтоб его хорошенько промесили. Какие там «психологические факторы»? Обычная чесотка в нижней чакре! Ей не будильник нужен, а чтобы какой-нибудь жеребец за загривок ухватил и из этой кроватной жижи вытряхнул. А она будет брыкаться, потная, заспанная, в слюнях вся – вот вам и вся эрудиция, вот вам и весь мировой порядок!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытер вспотевший лоб салфеткой и добавил, уже почти рыча:

– Так что, деточка, не морочьте голову терминами. Ваша дисания лечится не режимом дня, а хорошим пинком под ваш ленивый и пышный зад.

Спутник дамы, до этого момента багровевший в такт монологу, внезапно обрел моторную функцию. Он не стал прибегать к метафизике, а просто и приземленно вложил всю свою честную ненависть в правый хук.

Кулак встретился с челюстью Платона Пантелеймоновича с коротким звуком лопнувшего арбуза. Пенсне со звоном улетело в кадку с фикусом, а сам эрудит совершил изящный кульбит назад, приземлившись аккурат в лужу пролитого кофе. Лежа на грязном паркете, он лишь плотоядно облизнулся, выплюнул осколок зуба и прошамкал:

– Вот... вот она, истинная динамика отношений... А мадам-то, поди, сразу и от дисании излечилась, глядя на такое насилие...

Дисгеника

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей гостиной, заложив руки за спину, как Наполеон перед Аустерлицем, если бы у того была одышка и вельветовый халат в пятнах от хереса. Взор его, затуманенный якобы великой скорбью о судьбах человечества, покоился на сером октябрьском сквере.

– О, эта энтропия духа! – шептал он, поправляя пенсне. – Взгляните, как низки облака, как понуро бредут обыватели, не ведающие, что законы биологического регресса уже затянули петлю на шее цивилизации.

Поводом для этих мизантропических восторгов послужила статья в научном вестнике о дисгенике. Платон Пантелеймонович обожал это слово. Оно звучало благородно, как название старинного коньяка, хотя означало нечто противоположное евгенике: накопление в популяции неблагоприятных признаков, ведущее к общему вырождению.

– Мы гибнем, – вещал он пустой комнате. – Умные и тонкие натуры, подобные мне, не оставляют потомства, поглощенные метафизическим поиском. В то время как низшие слои, движимые лишь инстинктом пропитания, плодятся с ужасающей скоростью, передавая по наследству вялость ума и отсутствие воображения. Это и есть дисгеника – триумф посредственности над гением через безудержное размножение дегенеративных элементов!

В этот момент внизу, на тротуаре, произошло событие: пухлая торговка апельсинами случайно толкнула проходящего мимо гражданина, разговорившего по телефону. Корзина накренилась, оранжевые плоды покатились по слякоти, и женщина, заливисто хохоча, нагнулась их собирать.

Глаза Платона Пантелеймоновича сузились. Благородная скорбь мгновенно сменилась хищным блеском.

– Вот оно! – вскричал он, прижимаясь лбом к стеклу. – Наглядная иллюстрация краха! Посмотрите на эту самку. В ее смехе – вся мощь дисгенического процесса. Она не думает о Шопенгауэре, она думает о том, как бы подцепить этого хлюпика с телефоном. А ведь посмотрите, как она наклонилась... Какая, прости господи, амплитуда таза! Это же классический тип «размноженки», готовой завалить мир своими сопливыми копиями.

Он тяжело задышал, а его мысли, еще минуту назад парившие в эмпиреях, резко спикировали в придорожную канаву.

– Ведь что такое эта ваша дисгеника на практике? Это когда бабы вроде этой, с ляжками толщиной в колонну Исаакиевского собора, выбирают не интеллектуалов, а всякое быдло с крепким кулаком. И вот они, понимаешь, забиваются в свои каморки, скидывают панталоны – а там, я уверен, все в жутких розочках – и начинают свою греховную возню. Грязища, пот, крики! Она его за уши к себе тянет, юбки до ушей задрав, и давай штамповать будущих дворников.

Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы. Его манеры осыпались, как старая штукатурка.

– Генетический мусор, говорите? Да она сама – ходячий инкубатор для мусора! Видали, как она на этого прохожего зыркнула? Прямо в глаза, мол, иди сюда, дурачок, я тебе сейчас такую дисгенику устрою на сеновале, что кости затрещат. И пойдет работа: слюни, сопли, расхристанные рубахи... А мы, люди тонкой организации, вынуждены на это смотреть и констатировать смерть культуры. Тьфу! Аж в горле пересохло от таких раскладов. Пойду еще хереса хряпну, пока эти плодовитые твари окончательно не выпили воздух из этой жалкой планеты своими ненасытными утробами.

Он отошел от окна, прихрамывая и бормоча что-то о «необходимости стерилизации через порочное удовольствие», окончательно забыв про Шопенгауэра.

Дискредитация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив ноги в идеально отглаженных брюках, и с видом утомленного демиурга взирал на суету петербургского полдня. В его руках покоился томик Шопенгауэра, хотя взгляд чаще задерживался на проплывающих мимо облаках.

– Посмотрите, – обратился он к случайному соседу по столику, едва коснувшись тонкими пальцами пенки капучино, – как безнадежно детерминировано это осеннее небо. Оно словно дискредитирует саму идею вечного лета. Вы ведь знаете, милейший, что такое истинная дискредитация? Это не просто подрыв авторитета. Это планомерное, циничное развенчание образа, когда некое явление выставляется в позорном, неприглядном свете, дабы лишить его доверия публики.

Сосед, студент с конспектами, испуганно кивнул.

– Вот возьмем мировую политику, – продолжал Платон Пантелеймонович, возвысив голос до академических низов. – Когда одно государство обвиняет другое в фиктивных грехах, оно занимается именно этим – дискредитацией институтов. Это тонкая игра смыслов, подмена высокого низким, благородного – пошлым…

В этот момент за соседним столом официантка неловко взмахнула подносом, и капля клубничного сиропа шлепнулась прямо на белоснежный манжет Платона Пантелеймоновича.

Похотливый замер. Глаз его дернулся. Высокий лоб прорезала вена, напоминающая трещину на защитном стекле смартфона.

– Вот! – вскричал он, тыча пальцем в пятно. – Типичный пример! Мой облик, моя экзистенциальная чистота только что подверглись вопиющей дискредитации этой неуклюжей девкой! А ведь это, если вдуматься, чистая метафизика. Вы посмотрите на нее, на эту… официанточку. Юбка короткая, как совесть казнокрада. Она же специально это сделала!

Он подался вперед, обдав студента запахом дорогого парфюма и внезапной липкой страсти.

– Они все такие, эти бабищи. Идешь по улице, думаешь о судьбах державы, а тут она – виляет филеем, дискредитируя основы морали. В голове у нее не Кант, а как бы завлечь честного интеллектуала в свои потные объятия. Это же натуральное вредительство! Вся эта их женская природа – это сплошной заговор с целью опустить нас, титанов мысли, до уровня грязных животных.

Платон Пантелеймонович внезапно оскалился, и его благородная бледность сменилась нездоровым багрянцем.

– Видели, как она наклонилась? Это же провокация! Тьфу! Сироп у нее, видите ли, капнул. Да у таких, как она, вся жизнь – это сплошное подтекание нечистоплотных желаний. Развели тут бордель под видом кофейни. Ходит, ляжками об ляжки трется, аж искры летят, и думает: «Вот сейчас я этому умнику манжет-то и загажу, чтоб он про свои книжки забыл и на мои булки вылупился».