Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 5)

– Вот она, – возгласил он, обращаясь к пыльной герани, – наглядная катастрофа отсутствия диверсификации! Ведь что есть диверсификация, если не высшее благоразумие? Это стратегия распределения ресурсов, капитала или, если угодно, внимания по разным объектам, дабы минимизировать риски. Пахомыч, сей неотесанный демиург, поставил все на одно ведро и одну охапку. Итог – полная потеря ликвидности в грязи!

Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Голос его стал ниже, в нем прорезались хриплые нотки.

– Мудрый инвестор не кладет все яйца в одну корзину. Если у тебя акции только одного завода, и тот сгорел – ты нищий. Но если ты разложил свои средства: часть в золото, часть в облигации, часть в технологический сектор – ты защищен. Разнообразие портфеля – вот залог стабильности!

Платон Пантелеймонович внезапно остановился и облизнул пересохшие губы. Его мысли, подобно сорвавшемуся с цепи кобелю, понеслись в привычную подворотню.

– В любви, господа, все точно так же. Диверсификация – это ведь не просто термин, это образ жизни истинного жеребца. Разве можно зацикливаться на одной законной супруге? Это же финансовое самоубийство! Одна баба – это монокультура, это риск застоя и внезапного дефолта чувств. А когда у тебя, скажем, Зинка из овощного для грубых утех, Анфиса Петровна для томных вздохов, а та крашеная стерва из бухгалтерии – для порки на офисном столе, это и есть идеальный портфель!

Он рванул ворот шлафрока, явив миру клочок седых волос на груди. Стиль его окончательно потерял лоск.

– Распределяй активы, так твою маковку! Если одна даст от ворот поворот или, упаси бог, захворает по-женски, у тебя всегда в заначке есть еще пара сочных кобыл. Главное – чтобы формы были разные: у одной – корма как у баржи, у другой – коленки острые. Вот это я понимаю, минимизация рисков! Пока одна пилит тебе мозг, ты уже всаживаешь свой «капитал» в другую, более доходную девку. Главное – хеджировать, чтоб они друг о друге не пронюхали, а то обанкротят к чертям собачьим.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, глядя на пятно извести на асфальте, которое теперь казалось ему чем-то совершенно иным.

– Диверсификация... – прохрипел он, расстегивая пояс, – пойду-ка проверю свои котировки у податливой вдовушки из третьей парадной.

Дивертисмент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в театральном буфете, скрестив тонкие пальцы на набалдашнике трости. Его монокль отражал свет люстр с той особенной благопристойностью, какая бывает только у людей, знающих точную дату падения Западной Римской империи. Вокруг порхали кружева, пахло пудрой и дорогим табаком – мир казался упорядоченным, как алфавитный указатель к собранию сочинений Канта.

– Взгляните, душа моя, – обратился он к случайному соседу по столику, указывая на программку. – Сегодняшний дивертисмент обещает быть не просто набором номеров. Ведь что есть дивертисмент в своей первооснове? Это невинная вставка, изящное развлечение, призванное отвлечь зрителя от тяжеловесности основной драмы. Люлли и Мольер знали в этом толк. Это триумф чистой формы над содержанием, балетная легкость, заставляющая нас забыть о тщете бытия...

В этот момент за соседним столом разбился бокал. Официант, суетливый юноша, бросился собирать осколки, а полноватая дама в бархате издала короткий, гортанный вскрик испуга.

Платон Пантелеймонович замер. Глаз его за моноклем странно подернулся влагой, а голос из академического баритона перешел в вязкий шепот.

– Видали? – выдохнул он, и его ноздри хищно затрепетали. – Вот вам и дивертисмент. Вставка. Развлечение в середине акта. Ведь и баба, если разобраться по совести, – это тоже своего рода дивертисмент в скучной опере мужской жизни. Сначала она идет плавно, как менуэт, вертит задом, вся в пуху и кружевах, а потом – р-раз! И ты уже не в партере, а в какой-нибудь заплеванной каморке, где пахнет кислыми щами и немытым телом.

Сосед по столику поперхнулся шампанским, но Похотливого было уже не остановить. Он подался вперед, и его приличный галстук опасно окунулся в соусник.

– Вы посмотрите на эту мадам в бархате. Думаете, она о Мольере думает? Черта с два! У нее в голове такой дивертисмент, что никакому Люлли не снилось. Она только и ждет, чтобы сбросить этот свой бархат, задрать юбки выше головы и орать дурным голосом в объятиях какого-нибудь мужика с потными ручищами. Ведь вся эта ваша культура – лишь тонкая корка над смрадной ямой. Дивертисмент – это когда ты между пятой и шестой стопкой водки заваливаешь эту «музу» на грязный матрас, и плевать, что у нее чулки в дырках, а изо рта несет луком и вчерашним перегаром.

Платон Пантелеймонович брызнул слюной на программку.

– Все они – суки, жаждущие мяса. И политика ваша, и погода – все это прелюдия к тому моменту, когда пах вскипает, а в голове остается только одно: как бы половчее залезть под подол и впиться зубами в дряблое плечо. Вот вам и вся музыка, милейший. Чистый, слюнявый, потный дивертисмент с хрипом в горле! Тьфу. Дайте мне еще водки, и чтоб баба, которая принесет, была помясистее, без этой вашей балетной легкости!

Дидактика

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими ускользающую истину бытия. Перед ним лежал замусоленный томик Коменского. Платон Пантелеймонович считал себя последним оплотом высокой культуры в мире, который, по его глубокому убеждению, окончательно «разболтался в петлях».

Его мысли текли плавно и величаво, как воды полноводной реки. «Дидактика, господа мои, – беззвучно шептал он, глядя на прохожих через пенсне, – есть не просто сухая сумма приемов. Это зодчество духа! Это великое искусство обучения и воспитания, где учитель – не тиран, а мудрый садовник, прививающий черенок знания к дичку невежества».

Он любовался собой. Ему казалось, что его лоб светится от избытка категорий Яна Амоса. Он размышлял о принципе наглядности: «Ведь как важно, чтобы ученик видел суть! От конкретного – к абстрактному, от простого – к сложному... Это же симфония разума!»

В этот момент за соседним столиком произошло событие, решительно выбившее Платона Пантелеймоновича из колеи идеальных форм. Официантка, неловко повернувшись, уронила поднос. Грохот разбитой чашки и визг расплескавшегося латте разрезали тишину.

– Экая... дедукция, – пробормотал Платон Пантелеймонович, и его левый глаз предательски дернулся.

Он посмотрел на официантку, которая наклонилась, чтобы собрать осколки. В его голове что-то щелкнуло. Высокая дидактика начала стремительно менять агрегатное состояние, превращаясь в мутную жижу.

«Вот она, наглядность-то, – подумал он, и голос его внутренний вдруг охрип. – Наглядное пособие в чистом виде. Коменский говорил: "Ничего не должно вводиться в сознание, что прежде не прошло через чувства". А у этой... "пособия" такие, что чувства сразу в узел завязываются. Посмотрите, как она корячится! Это же классический принцип доступности обучения: объект должен быть доступен для восприятия со всех сторон. И я, как педагог-исследователь, сейчас воспринимаю этот объект в максимально удобном ракурсе».

Платон Пантелеймонович подался вперед, пенсне сползло на кончик носа.

«А возьмем последовательность и систематичность! – он почти облизнулся. – В обучении важно, чтобы одна деталь цеплялась за другую. Вот у нее чулок зацепился за край юбки – это же логическая связка! Это переход от теоретического введения к практическим занятиям. Эх, взять бы ее сейчас за эту... дидактическую единицу и провести углубленный инструктаж в темном классе. Чтобы, значит, усвоение материала прошло максимально плотно, с полным погружением в предмет».

Его мысли окончательно потеряли лоск. Взгляд Платона Пантелеймоновича стал липким и тяжелым, как дешевый сироп.

– Ишь, выставила корму, – прошипел он под нос, уже не заботясь о Коменском. – Это тебе не параграф из учебника, тут живое мясо, так сказать, наглядный материал для фронтального опроса. Такую бабу учить – одно удовольствие: сначала теорию вдуть, чтоб аж глаза на лоб, а потом на практике закрепить, чтоб забор трещал. Дидактика, матушка, она ведь требует тесного контакта учителя с учеником. Индивидуальный подход нужен! Чтобы я ей, значит, диктовал, а она... кряхтела и записывала.

Он громко сглотнул. Интеллигентный вид Платона Пантелеймоновича окончательно испарился, оставив после себя лишь потного немолодого мужчину с сальным блеском в глазах, который через призму великой педагогики видел лишь грязные подробности воображаемого соития на школьной парте.

– Девонька! – крикнул он официантке, плотоядно ухмыляясь. – У вас тут... материал не закрепился! Подойдите, я вам сейчас принцип прочности знаний разъясню. С фиксацией!

Официантка испуганно отшатнулась, а Платон Пантелеймонович, довольный своей железной логикой, потянулся к остывшему кофе, чувствуя себя величайшим просветителем современности.

Дисания

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне с видом столь монументальным, будто под его пиджаком скрывались по меньшей мере скрижали с законами мироздания. Он созерцал утренний Санкт-Петербург сквозь пенсне, и мысли его текли величественно, словно Нил в половодье.