Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 4)

– Децимация, – пропел он, – это ведь не просто казнь каждого десятого по жребию, как практиковали в римских легионах за трусость или потерю знамени. Это высшая форма математической справедливости! Представьте: строй суровых мужей, тишина, и вдруг – рок! Десятый делает шаг вперед, чтобы принять смерть от рук своих же товарищей. Девять живут в вечном страхе и стыде, а десятый... ну, десятому уже все равно. Это очищение строя, когда коллективная вина искупается кровью единиц.

Он сделал паузу, и его лицо вдруг обмякло, а бородка чин-пуф как-то плотоядно дернулась.

– Хотя, если вдуматься, – его голос стал тише и приобрел вязкий, неприятный оттенок, – децимация в наше время была бы куда интереснее, если бы ее проводили в женских пансионах. Ну, вы понимаете, о чем я. Представь себе, стоит такая шеренга девок, все в белых чулочках, коленки дрожат, юбки шуршат от страха... И вот я иду вдоль строя. Раз, два, три... девять... Опа! Десятая!

Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его лощеный образ окончательно поплыл, как дешевая свеча.

– И вот эту десятую, самую сочную, с такой, знаете, тяжелой кормой, мы не казнить будем, нет. Мы ее в каморку заберем для «особого дознания». А остальные девять пусть смотрят и завидуют, как их подругу децимируют во все щели. Ведь что такое баба? Это же животное, ей палка нужна, чтобы не забывала, чье место в стойле. И чем больше их в ряд выстроишь, тем слаще выбирать ту, у которой рожа поглупее, а ляжки пошире. Я б их там каждую десятую так отдецимировал, чтоб они у меня потом неделю по-латыни не говорить, а только мычать могли, сучки потные...

Он тяжело задышал, притиснувшись животом к подоконнику, и его пенсне окончательно запотело от жаркого, нечистого дыхания. Официантка уже собиралась отойти к стойке, но Платон Пантелеймонович ее остановил.

– Принесите мне еще кофе, – просипел он, возвращаясь в образ. – Только следите за счетом. Если это будет десятая чашка за день, я за себя не ручаюсь.

Диалектика

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Мудрость и Сливки», подпирая лоб костлявым пальцем. На нем был вельветовый пиджак цвета глубокой меланхолии и пенсне, которое, казалось, держалось на лице исключительно за счет силы его самомнения.

Перед ним лежал томик Гегеля, на который он взирал с благостным высокомерием патриарха. Окружающая действительность – этот нелепый калейдоскоп из питерских воробьев, трамвайных звонков и дам в платьях – казалась ему лишь грубым черновиком, который еще предстояло отредактировать его мощным интеллектом.

– Гармония! – прошептал он, поправляя пенсне. – Единство формы и содержания, зажатое в тиски обывательского бытия.

В этот момент официант, юноша с лицом испуганного херувима, неловко взмахнул подносом, и чашка эспрессо, описав изящную дугу, разбилась о кафельный пол. Черная лужа растеклась, впитывая в себя пыль и крошки круассанов.

Платон Пантелеймонович вскинул бровь. В его голове зашевелились шестеренки великой мысли.

– Друг мой, – обратился он к застывшему юноше, – не казнитесь. Вы только что наглядно продемонстрировали нам торжество диалектики. Ведь что есть этот акт? Это переход количества в качество! Целостность фарфора отрицается его дробностью, но в этом отрицании рождается новая истина – истина хаоса. Диалектика, мой милый, учит нас, что развитие происходит через борьбу противоположностей. Тезис – ваша чашка, антитезис – пол, а синтез – вот эта грязная жижа, в которой отражается наше несовершенство.

Он подался вперед, и его глаза подозрительно заблестели.

– Понимаете ли вы, что вся мировая история – это такая же лужа? Возьмите единство и борьбу противоположностей. Вот стоит баба – тезис. Гладкая такая, причесанная, вся из себя институтка. Но внутри-то у нее, голубчик, зреет антитезис! Желание скинуть корсет и пуститься в такое отрицание отрицания, от которого у Гегеля бы парик слетел. Ведь диалектическое снятие – это когда мы берем старую форму и заменяем ее на содержание погорячее.

Платон Пантелеймонович перешел на свистящий шепот, а его пенсне сползло на кончик носа.

– Вот вы думаете – философия, логос... А я вам скажу: истинная диалектика – это когда эта самая мадам превращается в дикую кобылу. Тут тебе и единство, и борьба, и такие, извините, противоположности, что искры летят! Понимаете, к чему я? Сначала она ломается, как эта ваша чашка, а потом – синтез! В поту, в мыле, в бесстыдстве! И чем больше в ней этого «количества» – ну, вы поняли, каких именно выпуклостей, – тем резче переход в новое «качество», когда она орет так, что в соседнем квартале собаки дохнут.

Он хлопнул ладонью по столу, забрызгав манжеты остатками кофе.

– Вся эта ваша метафизика – тьфу! Главное – поймать момент, когда антитезис уже задрал юбку, а тезис еще пытается делать вид, что он приличный человек. Вот это, брат, и есть настоящая борьба, от которой все живое и происходит. А вы – «чашка разбилась»... Эх, юноша, ничего-то вы в женской природе не смыслите через призму высшей логики!

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша и глядя на проходящую мимо даму с таким научным интересом, что та невольно прибавила шагу, прикрываясь сумочкой.

Дивергенция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично курировал расширение Вселенной. Его пенсне сияло холодным блеском превосходства, а воротничок был накрахмален до хруста, подобающего истинному хранителю академических традиций. В блокноте он аккуратно выводил заголовок: «О превратностях биологической и социальной дивергенции».

Мир вокруг казался ему стройным чертежом. Платон Пантелеймонович с упоением размышлял о том, как из общего корня произрастают различия: как дарвиновские вьюрки на Галапагосах, ведомые суровой необходимостью, обзавелись разными клювами, чтобы щелкать орехи или ловить букашек.

– Дивергенция, – шептал он, смакуя слог, – есть высший акт расхождения признаков ради выживания вида в условиях конкуренции.

В этот момент за соседний столик приземлилась пышная дама в леопардовом манто. Она с грохотом уронила сумочку, из которой выкатился круглый спелый персик и замер у штиблет Платона Пантелеймоновича.

– Ой, пардон муа, – пропела дама, обдав его облаком приторных духов.

Платон Пантелеймонович замер. Взгляд его прилип к персику, затем плавно перетек на крутые изгибы дамы. В его голове щелкнул механизм.

– Вот она, – его голос внезапно обрел хрипотцу, – живая иллюстрация расхождения свойств. Ведь изначально, если вдуматься, мы все – лишь сгустки протоплазмы. Но взгляните, как дивергировала эта особь! Пока один вьюрок точит клюв о гранит науки, эта... хм... форма жизни культивировала в себе исключительно мягкие ткани.

Он поднял персик, чувствуя его ворсистую кожицу.

– Знаете ли вы, милочка, – обратился он к даме, и его взгляд опасно маслянисто заблестел, – что ваша анатомия – это апофеоз эволюционного разрыва? Дивергенция – штука жестокая. Вот взять, к примеру, ваши бедра. Они ведь разошлись в своих признаках так далеко от здравого смысла, что превратились в самостоятельный объект культа. Это же чистый биологический беспредел! Вы же ими не орехи щелкаете, как те птички, вы ими... вы ими пространство искривляете, чертовка!

Дама нахмурилась, но Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его эрудиция стремительно летела в канаву.

– Это ведь как в политике: были одни лозунги, а потом – бац! – и дивергенция интересов. У вас слева – одно колыхание, справа – другое, а посередине – пропасть, в которую хочется рухнуть без парашюта. Какая там наука, когда у вас такие... агрегаты под манто? Вы ж понимаете, что природа создала эти выпуклости не для красоты, а чтоб у мужика в башке все дивергировало к чертям собачьим? Тьфу, да что там вьюрки! Вы посмотрите, как у вас корсет трещит – это же борьба видов в чистом виде, когда мясо побеждает материю!

Он облизнулся, глядя на ее вырез, и добавил уже совсем сипло:

– Слышь, мамаша, ты мне зубы не заговаривай своей дивергенцией. Ты лучше скажи, как у тебя эти два «признака» под кофтой уживаются, не разбегаются в разные стороны? Пошли, покажу тебе на практике, как происходит слияние после долгого расхождения...

Дама молча выхватила персик и с размаху впечатала его в пенсне Платона Пантелеймоновича. Тот лишь блаженно зажмурился, чувствуя, как липкий сок стекает за воротник, окончательно завершая процесс его личной моральной деградации.

Диверсификация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей гостиной, облаченный в бархатный шлафрок цвета переспелой сливы. Его лоб, изборожденный морщинами мнимых дум о судьбах человечества, покоился на ладони. На столе остывал цейлонский чай, а рядом лежал свежий номер «Экономического вестника».

– Мир, – прошептал он в пустоту, – это хрупкий сосуд, требующий равновесия. Как важно в наш век турбулентности соблюдать золотое сечение в управлении активами.

В этот момент за окном произошло событие ничтожное, но фатальное: дворник Пахомыч, пытаясь удержать в руках охапку метел и одновременно ведро с известью, споткнулся. Ведро грохнуло, побелка залила асфальт, а метлы рассыпались веером.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его глаз хищно блеснул.