Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 3)

Платон Пантелеймонович вздрогнул. В его глазах сверкнул недобрый, маслянистый огонек.

– Вот оно! – воскликнул он, обращаясь к опешившей девице. – Вы полагаете, это неловкость? О, нет, душенька! Это неизбежность. Это железная пята Детерминизма. Солонка упала, потому что вектор силы был задан траекторией вашего локтя, а ваш локоть дернулся, потому что в ваших жилах бурлит предрешенная биологическая химия.

Он подался вперед, и его голос из академического тенора перешел в хриплый баритон.

– И ведь как в жизни, а? Все тянется одно за другим. Вот взять среднестатистическую петербургскую бабу... казалось бы, идет себе по улице, крутит кормой. Вы думаете, она сама решает, какому кобелю улыбнуться? Черта с два! У нее в нутре все прописано: какой у нее объем бедра, такая и амплитуда маха. Это же механика, милочка! Чистая физика трения.

Платон Пантелеймонович облизнул губы, пенсне сползло на кончик носа. От прежней эрудиции остался только остекленелый взгляд.

– Если у бабищи ляжки толстые, то по закону всемирного тяготения она не может не потеть в жару. Это детерминизм! Она обязана задрать подол, чтобы хоть как-то охладить свой пыл, и тут-то ее, голубушку, и подсекает закон причины и следствия в виде какого-нибудь Жоржика с набережной. И никакой метафизики, одна сплошная скотская надобность. Солонка ваша – это как расстегнутый лифчик: раз крючок лопнул, то и все остальное вывалится наружу, не спрашивая твоего гребаного разрешения. Потому как ежели плоть созрела и давление изнутри давит на материю, то неизбежен финал – валяние в пыли, хрипы да слюни по подушке.

Он тяжело задышал, глядя на рассыпанную соль так, будто видел в ней очертания чего-то крайне непристойного.

– Так что нечего извиняться, – гаркнул он, окончательно теряя человеческий облик. – Тащи еще водки, детерминированная ты шкура. Кофе – это для слабаков, а нам, философам, нужно смазать шестеренки, чтоб эта чертова причинность окончательно не стерла нас в труху!

Дефиниция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев чело десницей, как истинный мыслитель эпохи упадка. Окружающая действительность представлялась ему лишь зыбкой декорацией для титанической работы его духа. Солнечный луч, пронзавший пыльный воздух заведения, казался ему не просто физическим явлением, а метафизическим перстом, указующим на несовершенство бытия.

– Взгляните на эту симфонию повседневности, – негромко пробормотал он, обращаясь к чашке ристретто. – Как тонко природа балансирует на грани энтропии. Мы, люди, лишь пылинки в жерновах детерминизма.

Его взгляд упал на передовицу газеты, где крупным шрифтом значилось слово «Дефиниция». Платон Пантелеймонович оживился.

– Дефиниция! – провозгласил он, обращаясь уже к испуганному бариста. – О, это великое таинство логики. Ведь что есть дефиниция в своей основе? Это установление содержания понятия, четкое очерчивание границ, которые отделяют одну сущность от другой. Без дефиниции наш разум – это безбрежный океан хаоса. Мы должны фиксировать отличительные признаки, чтобы не погрязнуть в болоте смысловой неопределенности. Это акт интеллектуального насилия над реальностью ради торжества порядка!

Он сделал глоток и вдруг замер. Прямо перед его столиком официантка, потянувшись за салфеткой, неловко задела сахарницу, и та с тихим звоном рассыпалась по кафелю.

В глазах Платона Пантелеймоновича что-то щелкнуло. Высокий лоб прорезала вульгарная жилка.

– Вот вам и дефиниция! – гаркнул он, и голос его приобрел тембр ржавой пилы. – Рассыпала, значится? Границы нарушила? А ведь баба, ежели ее дефинировать как объект, она же из одних дырок и косяков состоит. Вся ее сущность – это когда ты ее к стенке припер, и вот тут-то самая четкая дефиниция и наступает.

Он подался вперед, обдав бариста запахом дешевого табака и внезапного безумия.

– Вы думаете, политика – это про законы? Хрена с два! Это та же дефиниция: кто кого подмял и в какую позу поставил. Вот взять хотя бы погоду. Я вам так скажу: любая погода – это лишь предлог, чтобы бабы сбросили с себя лишнее. Дождь? Значит, платье прилипнет к заднице так, что хоть анатомию изучай. Солнце? Значит, будут потеть и пахнуть кобылицей в охотку.

Платон Пантелеймонович сплюнул на пол, окончательно растеряв облик интеллектуала.

– А бабы? Они ж как дефиниции в словаре: с виду умные слова, а копни глубже – сплошной срам и потные подмышки. Раньше-то я думал: «Ах, эстетика, ах, либидо». А сейчас вижу – просто мясо в юбках, которое только и ждет, чтоб его в узкие рамки твоих понятий вогнали. Да пожестче! Чтоб ни одной лишней буквы в дефиниции не осталось, только голый функционал и честный, площадной мат, когда она за шкварник схвачена. Тьфу, дайте еще кофе, а то у меня от этой философии в паху свербит!

Дефростация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у витрины гастронома с видом античного философа, случайно забредшего в лавку колониальных товаров. Его пенсне, казалось, удерживалось на переносице исключительно силой мысли о высоком, а кашне было повязано с тем изящным трагизмом, какой встречается лишь у вдовствующих профессоров эстетики.

– Взгляните, милейший, – обратился он к случайному прохожему, указывая тростью на глыбу замороженной говядины, – как безжалостно время консервирует сущее. В этом ледяном безмолвии скрыта метафизика ожидания.

Прохожий ускорил шаг, но Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Темой дня была дефростация. Он читал об этом в засаленном журнале «Пищевая промышленность», который стащил из поликлиники, и теперь нес знание в массы.

– Большинство обывателей, – вещал он в пустоту, – совершают преступление против материи, ввергая плоть в кипяток или, боже упаси, под струю горячей воды. Это варварство! Дефростация – это таинство пробуждения клеток. Истинная дефростация должна быть медленной, в холодильной камере при температуре плюс четыре. Только так влага, обращенная в лед, успевает впитаться обратно в волокна, не разрушая их нежной структуры. Это как возвращение из небытия.

Он остановился, завороженный собственной эрудицией. В этот момент из дверей магазина вышла дородная дама в тесном пальто. Она неловко поскользнулась, взмахнула авоськой, и из ее пакета на асфальт выпала подтаявшая куриная тушка, скользкая и розовая.

Глаза Платона Пантелеймоновича сузились. В благородном профиле проступило что-то хищное, крысиное.

– Вот! – вскричал он, тыча пальцем в курицу. – Типичный пример поспешности! Посмотрите на этот сок, вытекающий безвозвратно. Это же чистый гистидин и креатин, уходящие в сточную канаву! А почему? Потому что вы, мадам, не имеете терпения. Вы хотите все и сразу.

Он шагнул к даме, и его голос внезапно потерял академическую бархатистость, обретя хриплые, маслянистые нотки.

– С бабами ведь точно так же, – просипел он, облизнув сухие губы. – Думаете, ее можно сразу в кипяток? Нет, бабу надо дефростировать постепенно, чтоб соки не растеряла. Сначала холодком ее придержать, чтоб она, значитца, заиндевела от твоего пренебрежения, а потом – по четыре градуса в час, медленно, чтобы каждый мускул изнутри отходить начал, соком наливаясь.

Дама попятилась, но Похотливый уже вошел в пике своего излюбленного безумия. От прежнего философа осталась лишь кривая ухмылка.

– А вы их сразу на сковородку прете, дурачье. А она там, на сковородке-то, сожмется, станет жесткая, как подошва у старого сапога, и воняет паленым. Настоящая дефростация – это когда ты ее, розовую, пальцем тычешь, а она податливая, сопливая, льдом уже не колет, но еще и не закипела. Эх, пошли нынче девки – сплошная глазурь ледяная, весу много, а как оттает – так одна вода в тазу и остается, и жарить-то нечего, тьфу!

Платон Пантелеймонович сплюнул на обледенелый тротуар, поправил пенсне, которое теперь сидело на нем как на старом сатире, и побрел прочь, бормоча под нос о том, что у молодых нынче совсем нет выдержки в вопросах оттаивания филейных частей.

Децимация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, заложив руки за спину с видом государственного мужа, застигнутого за раздумьями о судьбах Отечества. Его пенсне отражало осеннюю петербургскую хмарь, а крахмальный воротничок подпирал подбородок с такой важностью, будто на нем держался весь стоицизм Античного мира.

– Взгляните, душенька, – обратился он к официантке, – какой фатализм в движении этих облаков. Чистый эсхатологический восторг. Мир застыл в ожидании некоего великого очищения, не находите?

Официантка, протиравшая соседний столик, лишь неопределенно хмыкнула. Платон Пантелеймонович удовлетворенно прикрыл глаза. Его ум, воспитанный на латыни и мемуарах, жаждал строгого порядка. Он как раз размышлял о том, что современному обществу не хватает античной дисциплины, когда за окном произошло досадное недоразумение: трамвай скрежетнул на повороте, и очередь на остановке, охваченная внезапной паникой перед брызгами из лужи, поредела ровно на несколько человек, отступивших в арку.

– Вот! – воскликнул он, ткнув пальцем в стекло. – Стихийная децимация! Вы хоть понимаете, милочка, какой глубокий смысл сокрыт в этом случайном отсеве?

Платон Пантелеймонович выпрямился, и в его глазах блеснул недобрый огонек.