Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 2)

Платон Пантелеймонович сорвал пенсне и вытер его засаленным платком, тяжело дыша.

– Видишь, как зенками вращает? Это она депривацию внимания компенсирует. Ей не Кант нужен, ей нужен здоровый кобель с кулаком в пол-лица, чтоб завалил ее на эти грязные салфетки и показал, где раки зимуют. Вся мировая политика на этом стоит! Англичанка гадит, потому что у нее депривация регулярного перепиха в овсянке застряла. А эта... тьфу! Глянь, как задницей вильнула. Пошла, кобыла, сено искать, а найдет только мой плевок в спину, потому что недодано ей, понимаешь? Недотыкано!

Он замолчал, уставившись в пустую чашку с видом оскорбленного пророка. Сосед в кепи поспешно ретировался, оставив недопитый кофе. Платон Пантелеймонович вновь водрузил пенсне на переносицу и, глубоко вздохнув, вернулся к чтению «Вестника Духа», бормоча под нос:

– Совершенно, совершенно не с кем поговорить о метафизике... кругом одни неудовлетворенные самки.

Деструкция

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей холостяцкой хрущевки, облаченный в бархатный шлафрок. Вид на затянутое серым маревом петербургское небо наводил его на мысли о вечном. В руках он держал томик Хайдеггера, бережно заложенный квитанцией за вывоз мусора.

– Мир, – шептал он, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность феноменов, стремящихся к окончательному распаду. Посмотрите на этот туман! Это же чистая энтропия, триумф деструкции над бытием.

Понятие «деструкция» Платон Пантелеймонович чтил особо. В его понимании это было не просто разрушение, а философское демонтирование смыслов, обнажение костяка реальности. Он считал себя просветителем, обязанным нести свет деструктивного анализа в массы, даже если массы в лице дворника Пахомыча просто хотели подмести двор.

Случайное событие не заставило себя ждать. Внизу, на обледенелом тротуаре, грузная дама в каракулевом берете поскользнулась и, издав нечленораздельный вскрик, выронила пакет с продуктами. Десяток яиц с хрустом встретился с асфальтом, являя миру клейкую желтую жижу.

Платон Пантелеймонович встрепенулся.

– Вот оно! – воскликнул он, подаваясь вперед. – Идеальный акт деструкции! Видите ли вы, как форма отрицает саму себя? Скорлупа – этот хрупкий барьер между порядком и хаосом – пала. Это же метафизический жест, разоблачение внутренней сути, которая, увы, всегда оказывается жидкой и неприглядной.

Он зажмурился, и его логика, подобно сорвавшемуся с тормозов трамваю, покатилась по привычным рельсам.

– Ведь что такое деструкция в социальном аспекте? Это когда мы снимаем покровы. Вот эта баба в берете... она же как эта цивилизация. Снаружи – мех и приличия, а внутри – только и ждет, чтобы развалиться и вывалить свое нутро. И ведь нутро-то, заметьте, всегда липкое. Как у тех девок с Окружной, что я видел в прошлый вторник.

Голос Платона Пантелеймоновича стал тише, а изысканная дикция начала давать сбои, пропуская вязкое причмокивание.

– Деструкция, господа, это когда ты ее взглядом раздеваешь, а там – сплошной сюрреализм и антисанитария. Вот взять хотя бы Зинку из второй парадной. Идет, виляет кормой, а я-то знаю: в ней заложен механизм саморазрушения. В каждой складке ее необъятного тела – хаос. Ты ей про Хайдеггера, а она тебе – потным локтем в бок. Это же чистое свинство, господа! Разобрать бы ее на запчасти, по всем правилам деструкции, чтоб понять, откуда в этой бабище столько наглости и похоти.

Он вцепился в подоконник, тяжело дыша. Пенсне сползло на кончик носа.

– Мир – это помойка, где каждая юбка – это занавес, скрывающий бездну. Мы все стремимся к распаду, к этой грязной, вонючей деструкции, когда плоть уже не держит форму, а превращается в кисель. Зинка, стерва, ты слышишь? Твои телеса – это отрицание логоса! Я бы тебя деструктировал прямо на этом асфальте, чтоб ты знала, как яйца бить...

Платон Пантелеймонович вдруг осекся, заметив, что дворник Пахомыч смотрит на него снизу вверх с нескрываемым ужасом. Похотливый поправил шлафрок, вернул на лицо выражение высокородной скорби и сухо добавил:

– Впрочем, деструкция субъект-объектных отношений требует более детального изучения в условиях местного кабака.

Детант

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично принимал капитуляцию у здравого смысла. На коленях у него лежал свежий номер газеты, а в голове – титанические пласты мировой истории. Платон Пантелеймонович считал себя хранителем интеллектуального огня, человеком, чья эрудиция могла бы вызвать одышку у академика.

– Детант, – прошептал он, смакуя французское слово, как дорогой ликер. – Великая эпоха разрядки международной напряженности. Ослабление хватки «холодной войны». Как тонко, как упоительно...

Он обвел взглядом зал. Для него это были не просто посетители, а геополитические субъекты. Вот официантка несет поднос – это явно нейтральная Швейцария. Вот господин в углу сердито сопит над счетом – типичный блок НАТО в период бюджетного кризиса.

Сам термин «детант» (Détente) Платон Пантелеймонович ценил за его историческую многослойность. Он вспоминал семидесятые годы: договоры ОСВ-1, полет «Союза» и «Аполлона», Брежнева и Никсона, пожимающих руки. Это было время, когда мир, устав от ядерного мандража, решил наконец расстегнуть верхнюю пуговицу парадного кителя и выдохнуть. Разрядка! Снижение риска случайного столкновения!

В этот момент произошло Событие.

Молодая дама за соседним столиком, пытаясь достать из сумочки зеркальце, неловко зацепила ложечкой край чашки. Кофе выплеснулся, оставив на белоснежной скатерти расплывающееся пятно, напоминающее очертаниями Латинскую Америку.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд приклеился к пятну, а затем плавно перетек на щиколотку дамы.

– Вот оно, – пробормотал он, и его голос обрел неприятную маслянистость. – Наглядный пример нарушения паритета. Вы видите это, милочка? Это же чистой воды политический кризис. Вы пролили кофе, и что это, если не прямая агрессия против стабильности? Но не бойтесь, я сторонник политики детанта. Я готов к переговорам.

Он подался вперед, и его глаза заблестели нездоровым блеском.

– Ведь что такое разрядка, если вдуматься? Это когда две стороны понимают: если начать палить изо всех пушек, сгорят оба. Вот и вы, сударыня, своей юбкой – этой, простите, демилитаризованной зоной – провоцируете меня на гонку вооружений. У вас там, под подолом, наверняка скрыты шахты стратегического назначения, а? Икры такие крепкие, небось, нацелены прямо на мой штаб.

Дама побледнела и попыталась отодвинуться.

– Куда же вы? Мы же обсуждаем снижение напряженности! – Платон Пантелеймонович уже не шептал, он перешел на хриплый доверительный тон, а его лексика начала стремительно терять светский лоск. – Вы думаете, я не вижу, как ваш бюстгальтер сдерживает экспансию? Это же политика сдерживания в чистом виде! А я хочу детанта. Я хочу, чтобы мы с вами перешли к прямым контактам, как та «горячая линия» между Кремлем и Белым домом. Только вместо трубки телефона я бы прижал к уху что-нибудь помягче.

Он облизнулся, и в его глазах окончательно погас свет просвещения, уступив место мутному кумару.

– Хватит строить из себя неприступную Финляндию! Какая там разрядка, когда у меня в штанах сейчас начнется Карибский кризис? Ты посмотри на себя, кобыла породистая, расплескала жижу, сидит, зенками хлопает. Давай уже перейдем к разделу сфер влияния. Я твою «Берлинскую стену» из кружев за пять минут штурмом возьму. Ты же хочешь, чтобы я тебе продемонстрировал мирное сосуществование двух систем в одной койке? Да я тебя так отразряжаю, что ты забудешь, как Хельсинкские соглашения подписывать! Иди сюда, устроим встречу в верхах, я тебе покажу, какой у меня потенциал сдерживания...

Дама вскочила, облила Платона Пантелеймоновича остатками холодного кофе и вылетела из заведения.

Похотливый замер, вытирая лицо грязной салфеткой. Он снова выпрямился, поправил галстук и с достоинством посмотрел на ошеломленного официанта.

– Видите? – сухо произнес он. – Типичный пример одностороннего выхода из договора. К сожалению, мир еще не готов к полной и окончательной разрядке. Придется снова наращивать присутствие.

Детерминизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, будто удерживал ими всю тяжесть мировой интеллигентности. Его пенсне, казалось, было настроено исключительно на восприятие высоких материй. Глядя на пролетающий за окном тополиный пух, он размышлял о жесткой причинности бытия.

– Детерминизм, – прошептал он в пространство, – есть высшая форма смирения перед лицом Мирового Порядка.

В его голове выстраивалась стройная симфония: если Вселенная – это гигантский механизм, где каждое движение атома обусловлено предыдущим, то и его нынешний завтрак был предрешен еще в момент Большого взрыва. Лапласовский демон уже тогда знал, что Платон Пантелеймонович закажет именно эклер, а не ром-бабу. Нет места случайности! Все – от падения империй до колебания цен на лайткоин – вплетено в жесткую цепь причинно-следственных связей. Свобода воли – лишь иллюзия для тех, кто не способен осознать монолитность Бытия.

В этот момент за соседним столиком официантка, неловко взмахнув подносом, уронила на пол пузатую солонку. Та с глухим стуком лопнула, рассыпав белую смерть по паркету.