Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2 (страница 1)
Леонид Карпов
Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2
Деменция
Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на садовой скамейке с видом человека, только что дочитавшего в подлиннике Спинозу и оставшегося им крайне недовольным. Его пенсне, укрепленное на носу с той же решительностью, с какой Наполеон стоял при Аустерлице, отражало закатное солнце. Вокруг цвели липы, и воздух был пропитан тем особенным петербургским томлением, которое заставляет даже таксистов выражаться почти гекзаметром.
«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, любовно поглаживая козлиную бородку, – есть лишь совокупность апперцепций. Мы скользим по поверхности бытия, словно водомерки по глади пруда, не замечая, как энтропия подтачивает основы нашего когнитивного суверенитета».
В этот момент произошло событие ничтожное, но фатальное. Мимо проходила старушка в ситцевом платье, которая остановилась, растерянно огляделась и тихо спросила:
– Мил человек, а где здесь аптека? Третий раз по кругу иду, все вылетело из головы...
Платон Пантелеймонович вскинул брови. В его мозгу щелкнуло реле.
– Деменция-с, почтеннейшая, – пропел он, и голос его из бархатного баритона вдруг стал напоминать скрип несмазанной телеги. – Когнитивный дефицит. Распад высших психических функций. Это ведь как в политике: сначала у вас отзывают послов – это краткосрочная память, – а потом жгут архивы. Вы забываете, куда шли, потому что нейронные связи в вашем гиппокампе приказали долго жить. Белки-амилоиды, матушка, залепили вам мозги, как дешевая замазка щели в коммуналке. Вы теперь – чистый лист, на котором природа ставит свой циничный эксперимент.
Он подался вперед, и его взгляд, еще минуту назад философский, замаслился.
– А знаете, что самое сочное в этом маразме? Когда разум отключается, просыпается плоть. Настоящая, нефильтрованная животина! Вот вы сейчас дорогу ищете, а подсознание-то ваше, небось, мечтает о крепком мужике с волосатыми ручищами. Ведь баба, когда у нее в башке чердак пустеет, становится доступной, как деготь на ярмарке. У нее же тормозов нет! Кора головного мозга – тю-тю, а подкорка-то бурлит, шевелится, требует своего, грешного.
Платон Пантелеймонович сплюнул и вытер губы рукавом дорогого, но давно полинявшего пиджака. Его речь окончательно потеряла лоск.
– Че ты на меня зенки вылупила, старая? Думаешь, я не вижу? У тебя ж в голове сейчас не таблетки, а сплошное непотребство. Деменция – это ж лучший подарок для таких, как я. Когда девка не помнит, как ее зовут, она не вспомнит и то, как я ее в подворотне за юбки лапал. Чистый кайф! Никаких тебе прелюдий, никаких «ах, Платон Пантелеймонович, вы такой начитанный». Сразу к делу, к мясу, к потным простыням. Ты ж теперь как кобыла в гоне – памяти ноль, зато инстинкт прет, как дрожжи из кадки. Окучить такую – одно удовольствие: она через пять минут и не поймет, чьи это руки у нее на ляжках чечетку отбивали. В этом-то и соль жизни, мать ее... В чистом, незамутненном скотстве, когда мозги уже сгнили, а низок еще дышит!
Старушка, перекрестившись, сорвалась с места и ковыляла прочь так быстро, будто за ней гнался сам дьявол.
Платон Пантелеймонович снова водрузил пенсне на переносицу, оправил воротничок и вновь стал похож на утомленного интеллектуала.
– Ускользающая натура, – вздохнул он. – Трансцендентность бытия не терпит суеты.
Демпинг
Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, изящно отставив мизинец, и взирал на мир сквозь пенсне, которое постоянно запотевало от пара его собственного интеллектуального величия.
В его голове роились мысли о судьбах цивилизации, о хрупком равновесии между духом и материей. Он казался воплощением благопристойности: застегнутый на все пуговицы пиджак, безупречно повязанный галстук и томик Гегеля, небрежно брошенный на столик. Взгляд его скользил по колонке финансовых новостей.
– Эстетика экономического бытия, – мурлыкал он под нос, теребя бородку чин-пуф, – требует от нас строгого соблюдения пропорций. Мир – это гармония спроса и предложения, где каждый субъект должен нести свое бремя с достоинством античного атланта.
На соседней странице красовался заголовок: «Демпинг как стратегия захвата рынков». Платон Пантелеймонович благоговейно вздохнул.
– Демпинг... Какое тонкое, почти музыкальное слово. Искусственное занижение цен, сознательная продажа товаров ниже себестоимости ради сокрушения конкурента. Это же высшая форма коварства, задрапированная в мантию благодетеля для потребителя!
В этот момент за соседний столик присела дама в излишне коротком, по мнению моралистов (и в крайне удачном, по мнению Платона), трикотажном платье. Она громко посетовала подруге, что купила туфли на распродаже со скидкой в семьдесят процентов, а те развалились через два часа.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его челюсть слегка подалась вперед, а благообразное лицо приобрело выражение голодного койота, увидевшего раненую косулю.
– Вот оно! – воскликнул он, внезапно забыв о своем глясе. – Типичный пример агрессивного демпинга в среде антропоморфных взаимодействий! Вы понимаете, что происходит? Рынок перенасыщен предложениями, и эти... эти хищницы выбрасывают на прилавок свои сомнительные активы по бросовым ценам!
Он подался к даме, сверкая глазами.
– Сударыня, вы жертва рыночной экспансии! Демпинг – это ведь что? Это когда какая-нибудь наглая девка с окраины заходит в приличный кабак и начинает торговать своей «продукцией» буквально за коктейль. Она сознательно идет в убыток, понимаете? Ей плевать на амортизацию своих достоинств и износ основных фондов! Она просто хочет вытеснить с этого пятачка приличных, высокобюджетных... дам, которые знают себе цену.
Платон Пантелеймонович перешел на хриплый шепот, его пенсне опасно перекосилось.
– И что мы имеем в итоге? Монополия! Захватив внимание мужиков демпинговыми расценками, эта шмара, извиняюсь за мой французский, зачищает территорию. А потом – бац! – и устанавливает диктатуру. Вы думаете, это экономика? Нет, это чистая похоть, упакованная в дефицит бюджета! Вчера она за пиво давала, а сегодня, когда все конкурентки в депрессии, требует шубу из соболя. Это же классический хищнический захват!
Он уже почти кричал, брызгая слюной на скатерть.
– Вся эта ваша бабская возня – сплошной ценовой сговор и демпинг! Мажутся дешевой штукатуркой, чтобы выдать себя за премиальный сегмент, а внутри-то – гниль и неликвид! Завлекают мужика скидками на декольте, а потом эксплуатируют его кошелек, как колониальную территорию. Тьфу! Сами вы все – товар с заниженной стоимостью, который потом боком выходит!
Дамы в ужасе ретировались. Платон Пантелеймонович, тяжело дыша, допил остатки теплого кофе. В голове его все еще крутилась железная, как лом, логика: мир рушится потому, что женщины не соблюдают антимонопольное законодательство в постели.
Депривация
Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с видом человека, несущего на плечах как минимум судьбу Парфенона. Его пенсне, казалось, было настроено исключительно на фиксацию экзистенциального кризиса цивилизации. Перед ним лежал свежий номер «Вестника Духа», а в голове теснились мысли о трансцендентальном.
– Посмотрите на этот закат, – обратился он к случайному соседу по столику, изящно отставив мизинец от чашки с ячменным напитком. – В этом багрянце я вижу не просто преломление лучей, а метафизическую усталость материи. Мир изношен, мой дорогой сударь. Мы заперты в клетке собственных ощущений, и величайшая трагедия нашего 21 века – это депривация.
Сосед, молодой человек в клетчатом кепи, вежливо кивнул, не подозревая, в какую бездну его сейчас увлекут.
– Депривация, – продолжал Платон Пантелеймонович, возвысив голос, – это ведь не просто нехватка. Это лишение. Вот вы, например, знали о сенсорной депривации? Когда человека помещают в камеру с соленой водой, в абсолютную тишину и тьму. Мозг, лишенный внешних раздражителей, начинает пожирать сам себя, выстраивая галлюцинации из пустоты. Это высшая форма одиночества, сопоставимая с потерей социального статуса или сна. Человек без стимулов – это труп, танцующий в вакууме. Мы все страдаем от эмоциональной депривации, когда общество лишает нас подлинного сопереживания, оставляя лишь суррогаты…
В этот момент за соседним столиком официантка неловко взмахнула подносом, и одна-единственная капля вишневого сиропа шлепнулась прямо на белоснежную салфетку перед Платоном Пантелеймоновичем.
Глаза его расширились. Он уставился на красное пятно так, словно это был стигмат. Высокопарная мина дрогнула, уголок рта пополз вниз.
– Вот! – вскричал он, ткнув пальцем в пятно. – Типичный пример! Вторжение хаоса в стерильный мир интеллектуала. А почему? Потому что у этой девки, небось, в голове одна чехарда. Вот вы говорите – депривация сна, мол, мучение. А я вам скажу: когда такая бабища неделю без мужика мается, у нее в организме такая депривация начинается, что руки трясутся, как у алкаша у пивного ларька.
Он подался вперед, обдав соседа запахом дешевого табака и внезапной злобы. Его тонкая ирония сменилась хриплым шепотом.
– Она же, милок, когда не получает своего поршня, у нее матка в горло лезет. Это ж физиология, мать ее за ногу! Ты посмотри на ее бедра – там же депривация ласки такая, что искры летят. Она поднос уронила, потому что у нее внутри все зудит и чешется, как у шелудивой суки на помойке. Она мечтает не о камере сенсорной, а чтобы ее в каморке за кулисами зажал какой-нибудь боров вроде меня, чтоб аж кости хрустнули. У нее ж глаз горит не от работы, а от того, что в нутре все чешется.