Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 6)

Тут официантка, проходя мимо, случайно задела рукавом его блюдце. Чашка звякнула, и капля липкого сиропа упала на скатерть. Глаза Платона Пантелеймоновича внезапно заблестели нездоровым, маслянистым блеском. Приличный член общества внутри него испустил дух.

– Вот! Видите?! – вскричал он, подаваясь вперед. – Адгезия в действии! Липнет, зараза! Прямо как вдовушка из моей парадной, Глафира, прости господи, Марковна. Она же как та мастика: если присосется своим рыхлым фасадом к твоему пиджаку в коридоре, так фиг отдерешь без потери шерсти. У нее же на уме одна сплошная межмолекулярная связь, понимаете?

Он вытер пот со лба и перешел на хриплый полушепот:

– Все бабы – это просто разные типы поверхностей. Одна, вроде этой официантки, – гладкая, как тефлон, у нее адгезия нулевая, все с нее стекает, ничем не зацепишь. А другие – как наждачка или, не к ночи будь помянуто, сырая резина. Ляпнешься в такую – и погряз по самые помидоры. Они же тебя не за душу берут, они тебя этой самой адгезией душной обволакивают, соками своими приклеивают, чтоб ты, как муха на липкой ленте, лапками сучил, пока они из тебя все самолюбие не высосут. Тьфу! Грязь одна, а не физика. Прилипнет такая швабра в трамвае, грудью своей колыхающейся прижмет – и вот тебе, нате, готовый узел сцепления. А потом иди, оттирай этот налет совести керосином...

Платон Пантелеймонович окончательно покраснел, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и с ненавистью посмотрел на пятно сиропа, в котором видел теперь не плохую физику, а торжество вселенской похоти.

Он вдруг снова выпрямился, поправил пенсне и холодно добавил:

– Стакан лимонада, будьте любезны. И протрите стол, здесь чрезвычайно неопрятно.

Аддикция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», скрестив ноги в безупречно отглаженных брюках. В руках он держал томик Канта, но взгляд его, исполненный трансцендентальной печали, был устремлен в окно, где осенний петербургский дождь омывал серый гранит мостовой.

«Мироздание – суть хрупкий сосуд, – размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Посмотрите на эти капли: они подобны слезам падших ангелов, ищущих приюта в равнодушной материи. Социальный договор трещит по швам, инфляция пожирает дух, а человечество забыло о логосе, погрязнув в суете».

Он выглядел как последний оплот высокой культуры. Официантка, ставя перед ним чашку эрл грея, случайно задела ложечкой блюдце. Раздался тонкий, дребезжащий звон.

Этот звук пронзил Платона Пантелеймоновича, как электрический разряд. Его левый глаз едва заметно дернулся.

– Вы слышали этот резонанс, милочка? – произнес он вслух, и голос его из бархатного баритона вдруг стал напоминать скрип несмазанной телеги. – Вибрация металла о фарфор... Это же чистая метафора фрикции. Вы понимаете, к чему я клоню? Вот вы сейчас ложечку уронили, а у меня в голове сразу выстроилась логическая цепочка к девальвации рубля. А почему рубль падает? Потому что нет твердости. А где у нас нынче твердость, кроме как в штанах у подзаборного ханыги, который пялится на ваши лодыжки?

Официантка попятилась, но Платона Пантелеймоновича уже несло по наклонной плоскости его внутреннего ада.

– Это же аддикция, деточка! Чистой воды навязчивость! – Он подался вперед, пенсне съехало на кончик носа. – Я ведь как философ вижу: мир – это не воля и представление, а сплошная чесотка в паху. Вот взять хоть геополитику. Зачем им эти ракеты? Да чтобы компенсировать вялость! Все эти саммиты – просто повод обсудить, у какой секретарши филейная часть круче.

Он шумно втянул воздух, и его манеры окончательно осыпались, как старая штукатурка.

– А погода? Дождь этот ваш... Гляньте, как бабищи по лужам скачут, юбки задрав. Тьфу! Грязища, слякоть, а у них в башке только одно – как бы поудобнее пристроиться под чей-нибудь зонтик, а потом и под одеяло. Я же насквозь их вижу, падших! У них же на лбу написано: «Хочу, чтоб меня в подворотне облобызали». Это болезнь, мадам, мания! Я вот сижу, Канта читаю, а сам думаю: какая у него кухарка была? Небось, с такими дойками, что он об них все свои категорические императивы стер в кровь!

Платон Пантелеймонович сорвался на хриплый шепот, его лицо покраснело. Он перешел на специфический диалект питерских подворотен, смакуя подробности анатомии прохожих дам с такой яростью, будто обличал вселенский заговор. Его высокопарная эрудиция превратилась в липкий кисель из физиологических подробностей.

– Весь мир – это одна большая потная простыня, – подытожил он, вытирая пот со лба рукавом пиджака. – И мы все на ней корчимся. Принесите еще чаю. И не виляйте задом, а то у меня сейчас дедукция окончательно распухнет!

Официантка скрылась на кухне, а Платон Пантелеймонович снова открыл Канта, пытаясь отыскать в тексте хоть одно слово, которое не напоминало бы ему о женском колене.

Аккомодация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, окутанный облаком собственной значимости и ароматом пережаренной арабики. Его пенсне сияло, как два маленьких солнца, отражая мир, который Платон Пантелеймонович считал лишь черновиком к своим еще не написанным мемуарам. Он созерцал толпу с той кроткой брезгливостью, с какой энтомолог взирает на копошение навозных жуков.

– Мир, – шептал он в воротничок, – есть лишь проекция нашего восприятия. Феноменология духа в условиях петербургского общепита.

В этот момент за соседним столиком произошло событие ничтожное, но фатальное. Пожилой профессор в роговых очках, тщетно пытавшийся прочесть меню, внезапно замер, отодвинул листок на расстояние вытянутой руки, потом приблизил его к самому носу, сокрушенно вздохнул и принялся протирать стекла фланелькой.

– Аккомодация-с… – грустно пробормотал профессор. – Стареют цилиарные мышцы, подводит хрусталик. Не настраивается фокус.

Платон Пантелеймонович вскинулся. Слово «аккомодация» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в масло.

– Аккомодация, говорите? – громко произнес он, обращаясь к испуганному профессору. – Глубоко берете, милейший. Ведь это же база, это фундамент бытия! Способность глаза приспосабливаться к рассматриванию предметов на различных расстояниях… Как тонко! Хрусталик меняет свою кривизну, чтобы мы могли видеть и далекие звезды, и вон ту пятнистую муху на сахарнице.

Он подался вперед, и его глаза заблестели недобрым, маслянистым светом.

– Но вы только вдумайтесь в метафизику процесса! Когда мышца расслаблена – мы смотрим вдаль, в идеальное. Но стоит возникнуть напряжению, стоит хрусталику стать выпуклым, как мы переходим в ближнюю зону. А что у нас в ближней зоне, а? Что требует самого пристального, самого напряженного изменения фокуса?

Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его голос из бархатного баритона превратился в хриплое клокотание.

– Женщина, вот что! На кой мне ваша оптика, если вся эта аккомодация придумана природой только для того, чтобы я мог в деталях, до мельчайшей поры, разглядеть какую-нибудь розовощекую Феклу в расстегнутом корсете! Ты ей, значит, в глаза смотришь – это дальний фокус, чистая лирика, тьфу! А потом – раз! – мышца сжалась, хрусталик выгнулся, и ты уже четко видишь, как у нее под кружевной оборкой лямка сползла на потное плечо.

Профессор начал боком отодвигаться к выходу, но Платон Пантелеймонович уже вошел в пике.

– Это же чистая физиология, папаша! Пока ты там свою кривизну настраиваешь, чтобы буковки разобрать, нормальный самец уже аккомодировал свой прибор на самое мясистое. Вот идет бабища по Невскому – издали вроде облако в юбке, а ты глазом – жик-жик! – сфокусировался, и видишь: икры-то у нее как у ломовой лошади, а декольте такое, что туда арбуз провалится и не звякнет. И вот тут начинается самое «грязное» дело – когда фокус настроен, а дистанция сокращена до неприличия. Там уже не в хрусталике дело, там другие мышцы в пляс пускаются, такие, что никаким пенсне не удержишь!

Он хлопнул ладонью по столу, перевернув чашку.

– Аккомодация – это когда ты сквозь туман интеллигентщины видишь живую, горячую плоть, готовую к употреблению! Все остальное – оптика для евнухов! Слышь, гарсон! Неси еще десерт, да позови ту пышную, что у стойки задом крутит, я ей сейчас объясню про фокусные расстояния!

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Его взгляд, теперь уже совершенно мутный и расфокусированный, блуждал по залу в поисках новых объектов для своей биологической линзы.

Акрибофобия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», держа мизинец так высоко, словно тот пытался катапультироваться в эмпиреи. На столе лежал томик Канта, которым Платон Пантелеймонович не без успеха придавливал круассан. Его взор, затуманенный псевдофилософской грустью, блуждал по лепнине потолка.

«Мир, – думал он, – есть лишь нагромождение неточностей. Мы тонем в океане приблизительности, в то время как истина требует хирургической остроты».

В этот момент за соседний столик присела дама. Она достала из сумочки блокнот и начала что-то записывать, но вдруг замерла, побледнела и принялась неистово тереть ластиком одно-единственное слово. Она стирала его так страстно, будто пыталась уничтожить саму молекулярную структуру бумаги.