Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 7)

Платон Пантелеймонович подался вперед. Его эрудиция вздыбилась.

– Вижу, сударыня, вы пали жертвой акрибофобии? – пророкотал он, обдавая даму ароматом несвежего кофе и вечности. – О, не пугайтесь терминологии. Акрибофобия – это патологический страх не понять смысл прочитанного или, что еще ужаснее, допустить неточность в тексте. Это интеллектуальный зуд, когда человек боится, что фраза не передает идею с аптекарской точностью. Вы боитесь, что ваше «позвольте» звучит как «отвяжитесь», и этот зазор в смыслах сводит вас с ума, не так ли?

Дама испуганно кивнула, пытаясь отодвинуть стул. Но логика Платона Пантелеймоновича уже встала на рельсы, ведущие в бездну.

– Точность – это ведь дисциплина духа, – продолжал он, и его голос из бархатного баритона начал превращаться в маслянистый шепот. – Но давайте будем честны: к чему нам точность в буквах, когда природа создала нас для точности в соитии? Вот вы, милочка, так яростно трете бумагу... А ведь это сублимация. Вы боитесь не понять смысл предложения? А я вот вчера в пивной «У Глобуса» встретил одну мадам, так у нее с акрибофобией было все в порядке. Она точно знала, какой длины и толщины должен быть аргумент, чтобы она перестала икать.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его взгляд стал подозрительно напоминать взгляд голодной жабы.

– Вы вот букву подтираете, а та, из «Глобуса», подтирала только тушь со щек, когда я ей объяснял, что ее левое полушарие жаждет детерминизма, а правое – просто чтобы ее как следует отперли в подсобке между ящиками с воблой. Какая уж тут точность формулировок, когда у бабы ляжки дрожат так, что никакой акрибофоб не разберет – то ли это страх Божий, то ли просто коленки в разные стороны разъезжаются от чесотки в одном месте?

Он грузно навалился на стол, сбросив Канта на пол.

– Текст – это мусор. Главное – это чтобы баба была справная, с мясистым задом, и чтобы не слова свои в блокноте выверяла, а знала, как правильно выгнуться, когда ей в ухо дышат перегаром. Понимаете, радость моя? Какая к черту точность смысла, когда у нее под юбкой такая неточность, что туда полтора батальона влезет и не поморщится? Гы.

Дама вскочила и, забыв блокнот, вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович посмотрел ей вслед, вздохнул и поднял Канта.

– Опять недопонимание, – пробормотал он, возвращая мизинец в исходное положение. – А ведь я всего лишь хотел обсудить тонкости терминологии.

Аксиология

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив ноги в панталонах цвета испуганного фламинго, и с глубоким вздохом созерцал кофейную пенку. В его голове, подобно тяжелым бархатным портьерам, колыхались мысли о высоком.

– Аксиология, – шептал он, деликатно оттопырив мизинец, – вот истинная колыбель человеческого духа. Учение о ценностях, этот незримый каркас, на котором держится ветхое здание нашего бытия! Ведь что есть благо, если не иерархия смыслов, диктуемая нам трансцендентным идеалом?

Мир вокруг казался ему собранием эстетических ценностей: солнечный зайчик на сахарнице был воплощением витальности, а сутулый официант – живым упреком этическому несовершенству. Платон Пантелеймонович размышлял о том, как ценности познавательные переплетаются с религиозными, создавая симфонию, достойную небесных сфер.

В этот момент за соседним столиком произошло Событие: дама в необъятной шляпе, потянувшись за салфеткой, неловко задела ложечкой блюдце. Раздался резкий, дребезжащий звон.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левый глаз мелко задергался.

– Вот оно! – воскликнул он, обращаясь к испуганной даме. – Вы только что продемонстрировали нам крах аксиологической вертикали! Этот звон – не просто физическое колебание воздуха, это симптом обесценивания материи. Мы говорим о ценностях, о высшем благе, а что мы видим в разрезе эмпирического опыта? Мы видим трение. Столкновение. А где трение, там, матушка, и до самого интересного недалеко.

Он наклонился вперед, его голос утратил бархатистость, приобретя неприятный маслянистый оттенок.

– Вы вот ложечкой звякнули, а у меня в голове сразу выстроилась логическая цепочка. Аксиология учит нас: ценность объекта определяется субъективным влечением. А к чему влечет нормального мужика, когда он видит такую… динамику? Вот вы, мадам, шляпу нацепили, а под ней-то небось мыслишки те еще. Гляжу я на этот ваш натюрморт и понимаю: вся эта аксиология – тьфу, обертка! Ценность-то она где? Она в телесном низу, как говаривал один умный человек, пока его не погнали за аморалку.

Платон Пантелеймонович вытер вспотевший лоб салфеткой и перешел на хриплый шепот.

– Что нам теология, когда у Зинки из гастронома такие арбузы, что никакая иерархия благ не устоит? Вы мне про эстетику, а я вам про то, как у нее халат на груди трещит, когда она колбасу режет. Вот это – ценность! Это, блин, высший идеал, к которому тянется все мое естество. И плевать мне на гносеологию, когда в подворотне такие «ценности» в коротких юбках бегают, что аж в паху свербит. Вся ваша культура – это просто длинная прелюдия к тому, чтобы затащить какую-нибудь кралю за сарай и показать ей там настоящую «пирамиду потребностей».

Он жадно облизал губы, глядя на онемевшую женщину.

– Так что вы, мадам, ложечкой-то погромче звякайте. В этом звуке я слышу не музыку сфер, а скрип старой кровати в зачуханном отеле. Вот она, истинная аксиология жизни: все, что не ведет к бабе – пустой звон и интеллектуальное самолюбование!

Платон Пантелеймонович победно откинулся на спинку стула, тяжело дыша и расплываясь в сальной улыбке, совершенно уверенный, что только что преподал обществу урок высшей философии.

Акциденция

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, заложив руки за спину с видом государственного мужа, застигнутого за размышлениями о судьбах Отечества. Его пенсне, казалось, фокусировало в себе всю мудрость веков, а накрахмаленный воротничок подпирал подбородок с такой античной строгостью, что случайные прохожие невольно поправляли галстуки.

– Мироздание, – шептал он, глядя на тающий в лужах снег, – есть не что иное, как великая акциденция.

Это слово он особенно любил, смакуя каждый слог. Для непосвященных поясним: в строгой философии акциденция – это свойство вещи, которое не составляет ее сущности. Например, то, что вы сегодня надели синий пиджак, – акциденция. Вы могли бы надеть и желтый, и полосатый, и при этом остались бы тем же самым Иваном Ивановичем. Акциденция изменчива, случайна, она – лишь временная краска на вечном холсте субстанции. Субстанция яблока – его «яблочность», а то, что оно червивое или розовое – это все акциденции, шелуха бытия.

В этот момент официантка, зазевавшись, задела подносом край стола, и фарфоровая чашка с грохотом разлетелась на куски, обрызгав туфли Платона Пантелеймоновича гущей.

Пантелеймонович вздрогнул. Его взор, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, хищно сузился.

– Вот она, – возгласил он, указывая дрожащим пальцем на лужу, – классическая акциденция! Случайное происшествие, не меняющее сути фарфора, но радикально меняющее состояние моих штиблет. Но постойте... разве вся наша жизнь не состоит из таких внезапных впрысков хаоса?

Он перевел взгляд на официантку, которая испуганно собирала осколки. Его голос из академического баритона вдруг перешел в вязкое, маслянистое пришепетывание.

– Вот и девки нынче... – начал он, и в глазах его вспыхнул недобрый огонек. – Идут они, понимаешь, субстанции эдакие, грудь вперед, а на мордах – сплошная акциденция. Штукатурки навалят, губы надуют, будто их пчелы покусали в темном переулке. Это ж все наносное, милочка! Ты ее за эту акциденцию хвать, а там – пшик. Случайный признак. А сущность-то у них одна – пошире ноги расставить да в карман залезть.

Он подошел ближе к девушке, обдав ее запахом дешевого табака и застарелого философского пыла.

– Глянь на себя, – прохрипел он, уже не заботясь о манерах. – Ты ж сейчас думаешь, как бы эту юбчонку повыше задрать, чтоб чаевых отвалили. Акциденция у нее, видишь ли, разбилась. Да вы все, бабищи, как те чашки: снаружи разрисованные, а внутри – одна пустота и гнилая жижа. Любая из вас за пятак готова такую «акциденцию» изобразить, что у приличного философа штаны треснут. Чистое мясо, прикрытое случайным лоском. Тьфу! Только и ждете, чтоб какой-нибудь боров вам эту субстанцию в коленках расшатал.

Платон Пантелеймонович вытер вспотевший лоб грязным платком и, не заплатив за кофе, вывалился на улицу, оставив после себя тяжелый дух интеллектуального распада.

Алертность

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, сложив руки за спиной с видом римского сенатора, созерцающего закат империи. Его пенсне отражало серый петербургский полдень, а в уме роились конструкции небывалой стройности. Он размышлял о судьбах цивилизации, о том, как измельчал современный дух, утративший античную тягу к совершенству.

– Взгляните, – обратился он к случайному соседу по столику, несчастному студенту с учебником логики. – Мир пребывает в состоянии прискорбной летаргии. А ведь спасение человечества – в алертности. Вы понимаете, о чем я? Это не просто бдительность часового, это состояние максимальной когнитивной готовности, интеллектуальный тонус, позволяющий мгновенно реагировать на любые стимулы среды. Это, если хотите, эрекция разума перед лицом бытия!