Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 8)

Студент кивнул, надеясь, что на этом лекция закончится. Но тут произошло Событие.

Мимо окна, пошатываясь под порывом ветра, прошла дородная дама в ярко-алом пальто. Внезапно она поскользнулась на арбузной корке, нелепо взмахнула ридикюлем и, издав короткий вскрик, приземлилась прямо в неглубокую, но выразительную лужу.

Глаза Платона Пантелеймоновича вспыхнули недобрым, маслянистым блеском. Его плечи расправились, а голос из академического тенора перешел в хриплый баритон.

– Вот! – вскричал он, тыча пальцем в стекло. – Наглядная иллюстрация отсутствия алертности! Бедная женщина пала жертвой собственной расслабленности. А ведь если бы ее внутренний радар был настроен на прием, она бы считала траекторию этой корки за милю. Но нет, она шла, погруженная в мещанский кисель своих мыслей. А знаете, почему у дам сейчас такая низкая алертность?

Он придвинулся к студенту так близко, что тот почувствовал запах дешевого табака и мятных леденцов.

– Потому что вся их алертность теперь уходит в задницу, милейший! Да-да, не делайте такое лицо. Раньше баба как – она была начеку, она чуяла мужика за версту, как кобыла жеребца. У нее каждый нерв дрожал: не зажмет ли кто в подворотне, не потащит ли на сеновал. Это держало их в форме! А сейчас что? Распустились, кобылы... Тьфу!

Платон Пантелеймонович плотоядно облизал губы, и его взгляд окончательно затуманился чем-то нечистым.

– Эта вон, в красном... упала, и юбка-то задралась. Видали? Колготки в сеточку, а ляжки – как у доброй свиньи, рыхлые. Это от чего? От недостатка духовного напряжения! Какая там алертность, когда у нее в башке только как бы пожрать да чтоб какой-нибудь боров ее погладил по жирному боку. А ведь если ее сейчас, в этой луже, прижать как следует, так она сразу «алертной» станет, заверещит, как резаная, задергается... Им же, бабам, только того и надо – чтоб их встряхнули хорошенько, чтоб почуяли они грубую силу над своим бабьим естеством.

Он шумно втянул носом воздух, и пенсне его окончательно запотело.

– Мировая политика, говорите? Глобализация? Чепуха! Все сводится к одному: либо ты алертен и берешь бабу за загривок, пока она не шлепнулась, либо ты смотришь, как эти сочные туши валяются в грязи, и думаешь – а не пристроиться ли рядом? Ибо нет ничего более истинного в этом лживом мире, чем запах потной бабы в красном пальто, которая только что осознала свою полную беззащитность перед лицом гравитации и мужского аппетита...

Студент, не допив кофе, пулей вылетел из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил его презрительным взглядом, вытер испарину со лба и прошептал в пустоту:

– Совсем молодежь не держит интеллектуальный удар. Никакой готовности. Никакой... алертности.

Аллегория

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев челюсть указательным пальцем, как и подобает человеку, несущему на плечах тяжкое бремя европейской образованности. В его глазах отражалась не суета петербургской улицы, а вековые пласты культуры. Он созерцал окружающее через призму эстетики, видя в каждом прохожем не просто обывателя, а живой символ.

«Мир есть текст, – благостно размышлял Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – И в этом тексте нам крайне важна аллегория. Ведь что это такое, если говорить языком просвещенным? Это иносказание, когда за конкретным образом, как за тонкой вуалью, прячется отвлеченное понятие. Справедливость мы видим в женщине с повязкой на глазах и весами, истину – в нагом теле, выходящем из колодца. Без аллегории жизнь – лишь груда костей, лишенная духа».

В этот момент за соседним столиком случилось досадное: официант, неловко взмахнув подносом, уронил на пол тарелку с эклером. Пирожное шлепнулось в пыль, брызнув кремом на ботинок Платона Пантелеймоновича.

Он вздрогнул. Его взор, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, сфокусировался на белой лужице у туфли.

– Вот вам и аллегория, господа, – произнес он вслух, обращаясь к опешившему официанту. – Глядите глубже! Этот эклер – не просто десерт. Это аллегория судьбы, когда нежное нутро выставлено на поругание грубой мостовой. И ведь как точно подмечено! Вы только посмотрите на эту форму. Она же подозрительно напоминает мне... хм... определенные изгибы.

Он подался вперед, и его голос приобрел неприятную хрипотцу.

– Вы думаете, я о кулинарии? Нет, голубчик. Аллегория – штука честная. Вот эта сливочная начинка, которая так бесстыдно вылезла наружу... Знаете, кого она мне напоминает? Вдову одну, Аграфену Саввишну. Она, когда корсет расшнурует, так же из платья вываливается – пышно, липко и с претензией на сладость.

Платон Пантелеймонович вытер пятно платком и жадно его обнюхал.

– И ведь логика железная! Погода нынче сырая, а сырость – это что? Это предрасположенность к соитию в подворотнях. Гляньте на ту тучу – она же развалилась на небе, как девка на сеновале, раскинула ноги-молнии и ждет, когда ее громом по хребтине огреет. А вы мне – «простите, я тарелку разбил». Какое там «разбил»! Ты мне, подлец, прямо в морду сунул напоминание о том, как бабы текут, стоит им только засаленную пятихатку показать.

Он тяжело задышал, а его пенсне опасно перекосилось.

– У этой твоей аллегории, парень, рожа немытая и юбка задрана. Все в мире сводится к одному: либо ты ее, либо она тебя за пуговицу держит и на водку клянчит. Мировая политика? Да та же потаскуха, только в бриллиантах. Жаждет, чтоб ее пожестче прижали, да в ухо шепнули гадость какую. Тьфу, слюни одни... Эклер он уронил! Посмотри на этот крем, он же как...

Платон Пантелеймонович перешел на свистящий шепот, употребляя слова, от которых у буфетчицы за стойкой пунцово вспыхнули уши. Просвещенный муж окончательно исчез, оставив на стуле дергающегося сатира, который видел в небесах не вечность, а гигантское непотребство.

Аллюзия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», придерживая мизинец над чашкой так высоко, будто тот пытался подать сигнал SOS небесам. Его лицо выражало глубочайшую скорбь по поводу несовершенства бытия. Он размышлял о прерафаэлитах и о том, как нынешняя весна беспардонно наступает на пятки классицизму.

– Взгляните на этот свет, – прошептал он случайному соседу, – это же абсолютная аллюзия. Как у Т. С. Элиота в «Бесплодной земле». Апрель – самый жестокий месяц, он смешивает память и желание, заставляя корни тянуться сквозь мертвую землю. Вы ведь понимаете, что аллюзия – это не просто намек, это мост, перекинутый из одной культуры в другую, тончайшая нить, связывающая нас с Античностью без прямого цитирования?

Сосед, пытавшийся просто доесть свой эклер, испуганно кивнул.

В этот момент за соседним столом официантка уронила поднос с апельсиновым соком. Стеклянный грохот вспорол тишину, а липкая рыжая лужа потекла прямо к ботинкам Платона Пантелеймоновича.

Он посмотрел на пятно. Его глаз дернулся. Высокий лоб прорезала морщина, в которой могла бы спрятаться целая библиотека.

– Ха, – сказал он, и голос его из бархатного баритона превратился в скрип несмазанной телеги. – Вот вам и аллюзия на Данаю. Зевс сошел к ней золотым дождем, а эта дура плеснула мне на штиблеты суррогат из концентрата. Золотой дождь, понимаете? А Даная-то небось сидела в своей башне, скучала, и только и ждала, когда ей сверху что-нибудь капнет.

Платон Пантелеймонович наклонился к соседу, и его эрудиция начала стремительно линять, как дешевый ситец.

– Вот и бабы все такие. Строят из себя античные статуи, цитируют Ахматову, а чуть что – сразу в лужу. Вы посмотрите на эту официантку. Трясется, кобыла. У нее же в башке ни одной мысли про Элиота, у нее там только как бы юбку повыше задрать, чтоб чаевых больше отсыпали. Она ж как та Даная – только подставляй, куда польется.

Он брезгливо ткнул тростью в лужу сока.

– И ведь каждая мнит себя загадкой, аллюзией на вечную женственность. А на деле – обычное мясо в колготках. Вот вы, милейший, думаете, она из-за сока расстроилась? Черта с два! Она просто представила, как этот сок по ее ляжкам течет, когда ее какой-нибудь залетный грузчик в подсобке прижмет. У них же все через это... через инстинкт. Чистая физиология, обернутая в кружева. Тьфу! Вся эта ваша культура – лишь способ прикрыть тот факт, что бабе хочется, чтоб ее просто хорошенько встряхнули, как этот грязный поднос.

Платон Пантелеймонович тяжело дышал. От его недавнего изящества не осталось и следа; он сидел, расставив колени, и плотоядно разглядывал щиколотки проходящих мимо дам.

– Золотой дождь... – прохрипел он напоследок. – Все золото мира не стоит одной нормальной бабы в правильной позе. А они еще обижаются, когда им правду в лицо говоришь. Дуры... Натуральные дуры.

Он резко встал, не допив кофе, и вышел, тяжело опираясь на трость, оставляя за собой липкие следы и запах дешевого табака.

Алогизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, сжимая тонкими пальцами фарфоровую чашку так, словно это был пульс самой цивилизации. Над его накрахмаленным воротничком возвышалось лицо редкой интеллектуальной лепки, на котором застыло выражение бесконечной скорби по уходящей культуре. В мыслях его теснились античные портики, категорические императивы и тончайшие кружева метафизики.