Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 10)

– О! – Платон Пантелеймонович воздел палец. – Зрелище для посвященных! Перед нами редчайший экземпляр – амбидекстер. Это индивид, в равной степени владеющий обеими руками. Никакой асимметрии полушарий, никакой доминанты левого над правым. Это высшая форма биологического равноправия, когда правая десница не знает, что делает шуйца, но обе делают это с одинаковым изяществом.

Он подался вперед, и его взгляд внезапно подернулся маслянистой пленкой.

– Но вы только вдумайтесь, какая за этим кроется бездна... Какое коварство природы! Ведь если человек амбидекстер, то он, по сути, универсальный инструмент порока. Вот представьте себе какую-нибудь Катьку из номеров. Обычный человек ее обнимет – и рука затекла. А этот? Этот же может щипать ее за левое полупопие и одновременно выводить каллиграфическим почерком непристойности у нее на лопатке!

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно охрип, приобретая тембр несмазанной телеги.

– Это же какая экономия времени для разврата! Обычный мужик пока расстегнет лифчик – вспотеет, а амбидекстер – р-раз! – и обеими клешнями вцепился в девичьи стати, как краб в дохлую рыбу. Ему все равно, с какого боку подкатывать. Он же, подлец, может одной рукой водку в глотку заливать, а другой в это время под юбкой у бабы инспекцию проводить, и ни одна деталь от него не ускользнет!

Он смачно сплюнул на паркет, забыв о Канте.

– Я их за версту чую, этих двуруких выродков. Идут такие, морды постные, а в голове – сплошной амбидекстризм. Это ж какая сноровка: левой за сиську мацает, а правой уже у нее в ридикюле шарит, чтоб на утро было на что опохмелиться. Тьфу! Двустволки похотливые! Вся их одаренность – это чтоб удобнее было баб по углам зажимать, используя обе конечности с максимальным коэффициентом полезного трения. Официант! Гнида! Тащи еще кофию, а то у меня от этих мыслей в паху чешется, как у плешивого кобеля!

Платон Пантелеймонович поправил пенсне, которое теперь сидело криво, и хищно уставился на проходившую мимо даму, прикидывая, какой рукой он бы ее схватил, будь он чуть менее философом и чуть более амбидекстером.

Амикошонство

Платон Пантелеймонович Похотливый пил кофе в «Элегии». Его мизинец парил над чашкой на высоте птичьего полета, демонстрируя аристократизм 80-го уровня. Лицо его выражало глубокую скорбь о судьбах человечества, хотя на самом деле он просто пытался в уме умножить 15 на 4. Из-за столика веяло элитным табаком, копеечным высокомерием и отчетливым желанием уйти, не заплатив.

«Взгляните на этот мир, – думал Платон Пантелеймонович, озирая залу через монокль, который постоянно выпадал, поскольку глазное яблоко персонажа было слишком выпуклым от постоянного возбуждения. – Всеобщее падение нравов! Мы забыли об иерархии, о дистанции, о сакральном трепете перед авторитетом».

В этот момент к соседнему столику подошел молодой человек в мятом пиджаке. Он хлопнул своего собеседника – седого профессора – по плечу и зычно хохотнул: «Ну что, старик, как делишки? Опять маешься со своими манускриптами?»

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его лицо пошло пятнами цвета перезревшей свеклы.

– Амикошонство! – выдохнул он, и это слово вылетело из его уст, как ядовитая жаба. – Чистейшее, беспримесное амикошонство.

Он повернулся к случайному соседу справа, который просто хотел доесть свой круассан, и вцепился в его пуговицу.

– Вы видите это бесстыдство, милостивый государь? Само слово происходит от французского ami – друг и cochon – свинья. «Друг-свинья»! Это фамильярность, переходящая границы приличия, это отсутствие субординации, когда ничтожный червь воображает себя равным титану. Но вы вдумайтесь, сударь, вдумайтесь глубже! Почему этот юнец так беспардонно хлопает старца? Потому что в основе любого амикошонства лежит подавленная тяга к плотскому смешению!

Голос Похотливого стал тише и хриплее, а глаза подозрительно заблестели.

– Ведь что такое «свинья»? Это существо грязное, копошащееся в навозе. Амикошонство – это когда ты хочешь залезть в чужую душу без мыла, так же, как вчерашняя девка из кабаре «Красный фонарь» лезет тебе в карман своими липкими лапками. Эта рыжая, Беатриса… или как там ее, со стертыми каблуками и чесночным выхлопом. Она ведь тоже амикошонит! Называет тебя «пупсиком», а сама только и ждет, чтоб ты расстегнул портмоне, пока она обтирает своими потными ляжками твои панталоны.

Сосед попытался отодвинуться, но Платон Пантелеймонович уже вошел в пике. Его эрудиция окончательно капитулировала перед физиологией.

– Это все одно, батенька! Что политика, что этот хам с профессором. Весь мир – одна большая засаленная постель. Вот вы думаете, министр иностранных дел руку жмет коллеге просто так? Черта с два! Это амикошонство, прелюдия к тому, чтоб нагнуть соседа и вдуть ему по самые санкции. Как та хабалка с рынка, Верка, что грудями на прилавок ложится: «Возьми, милок, огурчик, сладкий, как грех». А сама стоит, почесывается под подолом, и глаза такие похотливые, коровьи… Весь этот этикет – просто ширма для того, чтобы в итоге все свелось к одному: кто кого завалит в солому и чьи панталоны полетят в угол первыми. Жизнь – это когда тебе тыкают, чтобы поскорее добраться до твоего срамного места, и никакое французское слово эту вонь не закрасит!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытирая пот с залысины салфеткой, на которой остались следы крема. Он снова стал похож на приличного члена общества, лишь по его лицу пробегала судорожная усмешка человека, который только что увидел весь мир голым и очень немытым.

Амок

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», придерживая мизинец над чашкой так высоко, будто тот пытался подать сигнал о помощи. Его взгляд, подернутый дымкой экзистенциальной грусти, скользил по колоннам. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации. Он видел себя атлантом, удерживающим небесный свод культуры в этом мире пластиковых стаканчиков и суеты.

– Посмотрите на этот закат, – обратился он к официанту, который просто хотел забрать счет. – Разве это не пурпур древнеримских тог? Разве не в таком освещении рождались величайшие философские трактаты о бренности сущего?

Официант кивнул и попятился. Платон Пантелеймонович вздохнул. Его эрудиция была тяжким бременем, золотым панцирем, под которым билось сердце тонкого ценителя... чего-нибудь эдакого.

В этот момент за соседним столиком молодая пара бурно обсуждала статью в журнале. Девушка, всплеснув руками, воскликнула:

– Представляешь, в новостях пишут: на островах опять случился случай амока! Человек просто схватил мачете и побежал...

Глаза Платона Пантелеймоновича внезапно сузились. Он подался вперед, и его лицо приобрело выражение голодной гиены, увидевшей раненую антилопу.

– Простите, юная леди, – вклинился он, и его голос из бархатного баритона стал превращаться в маслянистый шепот. – Я не мог не услышать. Амок! Слово малайского происхождения. Состояние исступления, когда субъект, подавленный социальными нормами или личной неудачей, внезапно впадает в кровавую ярость. Он бежит, сметая все на своем пути, не разбирая лиц, пока его не остановят... или пока он не испустит дух.

Пара замолчала, завороженная напором. Платон Пантелеймонович облизал губы.

– Но знаете ли вы, – продолжил он, и в его глазах зажегся нездоровый огонек, – что корень амока всегда в одном? В неудовлетворенности. В той самой первобытной тяге, которую мы, люди света, маскируем под галстуки-бабочки. Вот бежит этот малайский дикарь с ножом – а ведь он, по сути, бежит к бабе! Да-да, не делайте такие глаза. Весь этот психологический взрыв – это просто застоявшийся сок мужского естества.

Его тон начал стремительно падать, как рубль в девяностые.

– Вот и я сейчас чувствую этот самый амок. Гляжу я на вашу спутницу, молодой человек, и понимаю: если я сейчас не потрогаю ее за локоток, у меня начнется такое исступление, что никакое мачете не поможет. Это же чистая физиология! Амок – это когда у тебя в штанах революция, а в голове – туман от того, что Лизка из третьей парадной вчера не дала даже за коленку подержаться.

Платон Пантелеймонович окончательно растерял свой «Ампир». Он навалился на стол, смахнув ложечку.

– Все эти ваши малайцы просто перегрелись без качественного кувыркания в сене. У них там, небось, жара, пот течет по филейным частям, юбки эти короткие... И вот он бежит, бедолага, потому что хочет всадить свое орудие не в соседа, а в какую-нибудь сочную малайку, чтоб аж искры из глаз. Вся мировая история – это один большой амок из-за нехватки регулярного порева. Я вот тоже, чувствую, сейчас побегу по Невскому, буду задирать подолы каждой встречной шалаве, потому что весна, господа, и мой личный амок уже бьет в колокола!

Он икнул и жадно уставился на коленку девушки. Пара поспешно ретировалась, оставив недопитый кофе. Платон Пантелеймонович посмотрел им вслед, вытер вспотевший лоб и снова поднял мизинец.

– Дикари-с, – пробормотал он. – Совершенно не понимают глубинных связей между этнографией и основным инстинктом.

Анабасис

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Ампир», придерживая мизинец над чашкой глясе так, словно это был скипетр. Его лоб, изборожденный морщинами мнимых государственных забот, выражал крайнюю степень интеллектуального благородства. Вокруг чинно прогуливались дамы под зонтиками, а воздух был пропитан запахом ванили и приличия.