Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 5)

Платон Пантелеймонович оглянулся и придвинулся к уху собеседника, обдав того запахом дешевого коньяка и мятной пастилки.

– Вот взять хоть Зинку из второй парадной. Вроде понятная конструкция, а как начнет кормой вилять – чистый агноним! Смотришь на ее тылы и понимаешь: слово есть, а смысла в голове не хватает. Она ж, подлюка, специально так вышагивает, чтоб у тебя в мозгах все заклинило. Ты ей про деконструкцию смыслов, а она тебе – зенки накрасила и прет, как танк на амбразуру.

Стиль Платона Пантелеймоновича стремительно терял былую позолоту.

– И ведь что характерно: эти кобылы пользуются нашей безграмотностью. Вывалит она свои прелести на прилавок, кофточку расстегнет на две пуговицы лишних – и привет, приплыли. Ты стоишь как баран, глазами хлопаешь, а у нее там под подолом такие агнонимы запрятаны, что никакой лингвист не разберет. Ржут, твари, и хвостами крутят. Вся мировая геополитика – это ж та же херня: кто кого переглядит и кто глубже декольте предъявит. Жизнь, мил человек, – это когда ты ищешь значение слова «любовь», а находишь грязную подворотню и потекшую тушь на подушке. Тьфу!

Платон Пантелеймонович внезапно отпустил пуговицу, поправил пенсне и, вновь обретя величественную осанку, кивнул опешившему юноше.

– Благодарю за дискуссию, сударь. Слово – серебро, а молчание – это, как правило, признак скорого адюльтера.

Агностицизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так, словно только что проглотил абрикос вместе с косточкой и родовым титулом. Перед ним лежал свежий номер газеты, пахнущий типографской краской и безнадежностью бытия.

Платон Пантелеймонович считал себя бастионом мысли в океане пошлости. Его пенсне сияло холодным блеском высшего разума. Он смотрел на петербургскую суету за окном и думал о тщете всего сущего.

– Агностицизм, – прошептал он в пену своего латте, – вот единственное пристанище честного интеллекта. Мы, агностики, в отличие от наглых атеистов или слепых фанатиков, честно признаем: истина непознаваема. Мы стоим на пороге великого Ничего, смиренно сложив лапки. Существование высшего начала не может быть ни доказано, ни опровергнуто. Это интеллектуальное целомудрие, господа! Мы не можем утверждать, есть ли Бог, или это просто игра воображения, вызванная плохим пищеварением вселенной.

В этот момент за соседним столиком молодая официантка в слишком коротком фартуке случайно уронила поднос. Громкий лязг металла о кафель разрезал тишину, как бритва.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд, до этого устремленный в эмпиреи, предательски соскользнул вниз – туда, где официантка, наклонившись за осколками, явила миру ту часть своего естества, которая никак не вписывалась в теорию непознаваемости.

В голове Платона Пантелеймоновича что-то щелкнуло. Его благородный агностицизм начал стремительно менять агрегатное состояние, превращаясь из чистого газа в липкую субстанцию.

– Вот оно, – вслух произнес он, и голос его приобрел неприятный, маслянистый оттенок. – Типичный пример. Мы говорим о границах познания, а перед нами – объект, который познать хочется немедленно и, так сказать, эмпирическим путем. Ведь что такое агностик? Это человек, который не знает. А я сейчас смотрю на это колыхание крахмального подола и понимаю, что тоже не знаю. Я не знаю, надела ли эта нимфа сегодня кружева или решила оставить нас в неведении, следуя заветам Дэвида Юма.

Он подался вперед, его глаза подозрительно заблестели.

– Видите ли, – продолжал он, обращаясь к перепуганному господину за соседним столом, – агностицизм утверждает, что наш опыт ограничен. Мы видим лишь феномен, но не ноумен – вещь в себе. Вот эта девка – феноменальна, спору нет. Но что там, под «вещью в себе»? Какова она без этой юбчонки? Можем ли мы доказать наличие кружевной подвязки, если наши чувства не дают нам прямого доступа к бедру? Это же чистый Кант! Если я не засуну руку под этот фартук, я останусь в состоянии блаженного неведения, в вечном философском поиске.

Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно разложился. Он уже не шептал, а сипел, брызгая слюной на скатерть.

– А я ведь хочу познать! Хочу, понимаете? Но как истинный мыслитель, я сомневаюсь. Сомневаюсь, хватит ли мне пятихатки, чтобы эта агностическая тварь показала мне свою «абсолютную истину» в подсобке. Вот она, трагедия разума! Ты стоишь перед бездной, и бездна эта обтянута дешевым капроном с затяжкой на левой булке. И ты не знаешь – то ли там божественный замысел, то ли просто потная плоть, жаждущая греха. Вся мировая философия – это просто попытка оправдать тот факт, что нам всем до смерти хочется задрать подол этой реальности и впиться зубами в ее сочную, непознаваемую мякоть!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, его пенсне запотело. Мир вокруг перестал быть собранием идей и превратился в душную очередь за дешевым удовольствием.

– Агностицизм, матушка, – рявкнул он подошедшей официантке, – это когда я не уверен, дам я тебе по заднице сейчас или подожду, пока ты принесешь счет. Неси уже, шельма, а то у меня трансцендентальное единство апперцепции сейчас в штанах взорвется.

Агрегация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив ноги в безупречно отутюженных брюках. Его облик излучал ту тягучую интеллектуальную значительность, которая обычно свойственна либо профессорам старой закалки, либо людям, решившим, что борода скрывает отсутствие подбородка. В руках он держал свежий номер научного вестника.

«Мир – это упорядоченный хаос, – думал он, поправляя пенсне. – Все вокруг стремится к структуре. Возьмем, к примеру, агрегацию. Какое глубокое, благородное понятие! Это ведь не просто сбор данных. Это процесс объединения разрозненных элементов в единое целое для получения качественно нового результата. В экономике агрегация позволяет нам видеть за отдельными лавками мощь государственного ВВП. В технике – собирать пакеты данных в информационные потоки. Это торжество синтеза над анализом!»

В этот момент за соседним столиком официант, споткнувшись, рассыпал на поднос горсть столовых приборов. Звон серебра разрезал тишину.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, вдруг заострился и стал маслянистым, как вчерашний чебурек.

– Вот она, агрегация в действии, – прошептал он, и голос его из бархатного баритона превратился в хриплое дребезжание. – Свалились в кучу, голубчики. А ведь в жизни, если вдуматься, все так же. Возьмем ту же статистику. Зачем мы агрегируем данные по демографии? Чтобы понять плотность населения на квадратный метр. А зачем нам плотность? Чтобы знать, где кучнее всего собраны бабы!

Он подался вперед, обращаясь к испуганной паре за соседним столом.

– Вы понимаете? Агрегация – это когда ты не просто смотришь на одну юбку, а когда их в клубе штук сорок, и все они, сука, трутся друг об друга, создавая единую массу плоти! Это же чистый профит! Чем выше уровень агрегирования, тем меньше деталей и тем больше... сока. Вот вы, милочка, сейчас – единица выборки. А если вас с подругами в сауну загнать – это уже будет суммарный показатель. Генеральная совокупность телок, понимаете?

Платон Пантелеймонович вытер пот со лба и перешел на сиплый шепот, от которого у фикуса в углу завяли листья.

– В базе данных это называется «свертка». И я бы их всех так свернул, в один такой жирный, потный агрегат... Чтобы коленки, локти, лифчики – все в одну кучу, чтоб не разобрать, где чья ляжка, а где чей хвост. Агрегация – это когда количество переходит в качество... в такое качество, что аж в паху свербит. Собрать их всех, отфильтровать по возрасту и размеру буферов, и устроить такой массовый запрос к серверу, чтоб искры из глаз!

Он резко замолчал, уставившись в пустую чашку. Его лицо, только что сиявшее «интеллектом», теперь напоминало помятую физиономию завсегдатая рюмочной в три часа ночи.

– Вот вам и наука, – добавил он, сплюнув на паркет. – Пойду, проагрегирую что-нибудь у метро.

Адгезия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с тем выражением скорбного достоинства, которое обычно свойственно античным бюстам или старым бухгалтерам, обнаружившим недостачу. Перед ним лежал свежий номер газеты. Мир, по мнению Платона Пантелеймоновича, пребывал в состоянии прискорбного брожения, лишенного той метафизической стройности, которую он один был способен оценить.

– Взгляните, милостивый государь, – обратился он к случайному соседу, указывая пальцем на заметку о строительстве моста. – Какая вопиющая небрежность в вопросах адгезии. Ведь адгезия, если отбросить шелуху дилетантизма, есть сцепление поверхностей разнородных тел. Это фундамент бытия! Когда молекулы одного вещества впиваются в молекулы другого, преодолевая взаимное отчуждение... Это же чистый триумф близости над хаосом. Без качественной адгезии, знаете ли, и краска со стены облезет, как чешуя с дохлой рыбины, и клей не удержит две детали в их законном соитии.

Сосед испуганно кивнул. Платон Пантелеймонович, воодушевленный термином, продолжал, и голос его начал подозрительно вибрировать:

– Ведь что такое жизнь, как не вечный поиск идеального контакта? Вот возьмем клейкую ленту или, упаси боже, битумную мастику. Там адгезия достигает апогея. Но ведь и в человеческой природе все так же! Вы думаете, политика – это идеология? Чушь! Это вопрос того, как плотно одно тело притрется к другому, чтобы их потом никаким растворителем не разлепили.