Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 4)

Платон Пантелеймонович уже не смотрел на официанта. Он сверлил взглядом изгиб спины дамы, и его лексика окончательно потеряла лоск.

– Глянь, как кряхтит, кобыла породистая. Жопа – во! Сразу видно – наша, автохтонная, не какая-нибудь там худосочная вертихвостка из модных журналов. Такую если прижать в подворотне к стенке, так она тебя сама в ту почву и вкатает, еще и добавки попросит. Хтоническая мощь, мать ее... В ней же гущи столько, что палец не просунешь, а если просунешь – засосет по самый локоть. Вот это я понимаю – связь с истоками. Это вам не дебаты в парламенте, это чистая физиология выживания вида в естественной среде обитания.

Дама, наконец, подняла помаду и, почуяв неладное, стремительно направилась к выходу. Платон Пантелеймонович проводил ее плотоядным взглядом, в котором от эрудита не осталось и следа – только голый, неприкрытый инстинкт обитателя пещер.

– Ушла, – вздохнул он, вытирая губы платком. – Скрылась в тумане, унося свою автохтонную прелесть. А вы, юноша, все о высоком... Да, – добавил он ледяным тоном, – именно так древние греки и понимали связь с землей. Невежество нынешней молодежи просто поразительно.

Аггравация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев кулаком чело, исполненное, как ему казалось, сократовской думы. Он взирал на прохожих сквозь пенсне с достоинством человека, который не просто пьет цикорий, а созерцает крах цивилизаций.

– Посмотрите на этот осенний петербургский сплин, – шептал он в пространство, поправляя галстук-бабочку. – Как изысканно природа симулирует упадок. Это ведь чистейшей воды метафизика. Мы окружены знаками, которые лишь притворяются значимыми.

Его мысли текли плавно, как патока, задевая края Гегеля и Канта. Но тут случилось непоправимое: официант, юноша бледный со взором горящим, споткнулся и пролил каплю сливок на ботинок Платона Пантелеймоновича. Юноша тут же схватился за сердце, закатил глаза и начал театрально шептать: «О, пощадите, я слаб, у меня мигрень, я не спал три ночи из-за экзистенциального кризиса...»

Платон Пантелеймонович замер. В его голове щелкнуло.

– Вот оно! – воскликнул он, и голос его из бархатного баритона превратился в скрипучий фальцет. – Классическая аггравация! Посмотрите на этого симулянта! Аггравация, милейший, – это когда человек, имея реальный недуг или мелкую оплошность, сознательно раздувает симптомы до размеров вселенской катастрофы. Вы не просто пролили сливки, вы симулируете душевную болезнь, чтобы скрыть свою криворукость, точнее говоря, рукожопость!

Он подался вперед, и его пенсне угрожающе качнулось.

– Аггравация – это бич нашего времени. Это когда прыщ выдают за гангрену ради сочувствия. Но позвольте, разве не тем же самым занимаются бабы? Возьмем, к примеру, Лизочку из третьей парадной. Стоит ей увидеть меня, как она начинает аггравировать свою одышку. Ой, мол, Платон Пантелеймонович, я так бежала, так запыхалась, грудь-то так и ходит ходуном под кофточкой, аж пуговки трещат! А сама, стерва, специально декольте пониже нацепила и дышит как паровоз, чтоб я на ее «симптомы» пялился.

Лицо Платона Пантелеймоновича пошло красными пятнами. Высокопарность слетела, как дешевая позолота с карманных часов.

– Это ж чистый разврат под видом медицины! Придет такая, губы накрасит, будто у нее лихорадка, и стонет: «Ах, голова кружится, поддержите меня под локоток». А сама локтем так и норовит прижаться к самому сокровенному. Аггравация у них в крови! Любая заноза в пальце превращается в повод, чтоб я ей этот палец сосал, дескать, яд вытягиваю. И ведь знают, шельмы, что я – человек науки, я мимо хвори не пройду. Напридумывают себе колик в самых непотребных местах, а ты сиди, диагностируй эти их «выпуклости», пока слюна не потечет. Тьфу! Грязь одна, и все ради того, чтоб честного интеллектуала в кровать затащить через аптеку!

Официант, забыв про мигрень, медленно пятился к барной стойке. Платон Пантелеймонович, уже не стесняясь, вытирал ботинок салфеткой, бормоча про «сочные ляжки, которые симулируют ревматизм ради массажа».

Агиография

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив ноги в безупречно отглаженных брюках, и взирал на мир сквозь пенсне с той благостной грустью, с какой взирают лишь на неразумных детей или на плохо прожаренную котлету. В руках он держал увесистый том в кожаном переплете.

– Агиография, – прошептал он в пространство, пробуя слово на вкус, как редкое вино. – Какой возвышенный термин. Наука о житиях святых, дисциплина, очищающая дух! Ведь что есть агиография, если не попытка запечатлеть сияние абсолюта в тленной плоти? Это изучение подвигов, аскезы и тех чудесных знамений, что сопровождали мучеников. Как важно в наш век духовного оскудения помнить о святом Алексии, человеке Божием, или о девах-великомученицах, чей взор был обращен лишь к небу...

Платон Пантелеймонович зажмурился от эстетического восторга. Он представлял себе монастырские скриптории, запах воска и строгие лики на иконах. Мир казался ему храмом, где даже порыв ветра – это дыхание вечности.

В этот момент за соседний столик присела дама. Она была в узком шелковом платье, которое при каждом движении издавало звук, похожий на вздох искушения. Дама неловко потянулась за меню, и – о, ужас! – тонкая бретелька соскользнула с ее плеча, обнажив полоску кожи цвета топленого молока.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Пенсне опасно накренилось.

– Разумеется, – начал он вслух, обращаясь к чашке эспрессо, но косясь на плечо соседки. – Агиография учит нас смирению плоти. Но ведь плоть – это сосуд! А если сосуд, скажем прямо, такой... фигуристый, то и наполнение его требует особого, хе-хе, подхода. Вот взять житие святой Марии Египетской. Она ведь, до того как уйти в пустыню, была девкой, прямо скажем, оголтелой. И в этом есть глубокий символизм!

Он подался вперед, и его голос из бархатного баритона превратился в вязкий шепот.

– А ведь почему она в пустыню-то рванула? Потому что приелось! Когда тебя каждый матрос в Александрии по три раза на дню охаживает, тут волей-неволей о небесном задумаешься. Но мы-то, грешные, не в пустыне! Мы в гуще жизни. И эта бретелька, милостивая государыня, она ведь как перст судьбы. Вы вот думаете – случайность, а я вижу в этом метафизический призыв к соитию. Потому что если кожа такая гладкая, то это ж не просто так природа старалась, это чтоб ладонь скользила, как по маслу, понимаете?

Дама испуганно замерла, а Платона Пантелеймоновича уже несло по кочкам его воспаленного сознания. Лицо его покраснело, узел галстука съехал набок.

– Какая там, к черту, святость, когда у вас этот шелк на заду так натянулся, что все анатомические подробности так и лезут в глаза, как оглашенные! Это же чистый соблазн, едрена вошь! Вы посмотрите на эти изгибы – это ж не линии судьбы, это инструкция по эксплуатации. Я вот сижу, рассуждаю о подвижниках, а сам чую: во мне такой зверь проснулся, что никакой аскезой не уймешь. Вон та бабища за кассой – тоже ведь, небось, мечтает, чтоб ее прижали в подсобке между мешками с арабикой так, чтоб искры из глаз посыпались. Все мы из мяса и соков сделаны, и нечего тут кружева плести! Снимайте вы это платье, мадам, к чертовой матери, потому что агиография агиографией, а когда у мужика кровь к корню приливает, тут не жития читать надо, а делом заниматься, пока койка не развалится!

Дама вскочила и, не оборачиваясь, выбежала из кофейни. А наш отрицательный герой тяжело дышал, вытирая вспотевший лоб томом о святых мучениках.

– Вот она, современная духовность, – горько констатировал он, поправляя пенсне. – Никакого терпения к истинному просвещению. Совсем люди о душе забыли.

Агноним

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свой профиль по Невскому проспекту с таким достоинством, будто лично курировал движение тектонических плит. Его пенсне, казалось, фильтровало реальность, оставляя в сознании лишь дистиллят высокой культуры.

– Посмотрите на эти липы, – обратился он к случайному прохожему, застрявшему в ожидании зеленого света. – В их графике читается некая фатальная предопределенность. Мир, сударь, – это всего лишь текст, который мы читаем с запинками.

Прохожий, молодой человек в кепке, неосторожно хмыкнул:

– Текст-то оно текст, только вот некоторые слова в нем – сплошные агнонимы. Слыхали такое?

Платон Пантелеймонович замер. Глаза его за стекляшками восторженно блеснули.

– О, юноша! Вы затронули струну моей души. Агноним – это ведь не просто слово, значение которого человеку неизвестно. Это черная дыра в лексиконе, слепое пятно лингвистики! Мы слышим звук, видим буквы, но суть ускользает, как истина в речах министров. Для обывателя «колливубл» или «пуантилизм» – это агнонимы, семантические призраки. Но ведь в этом-то и трагедия: когда мы не понимаем слова, мы начинаем его воображать.

Он взял молодого человека за пуговицу пальто. Голос Платона Пантелеймоновича стал тише, в нем появилась хрипотца.

– Вот и с дамами, знаете ли, та же филологическая катастрофа. Баба – она ведь по сути своей сплошной агноним. Ты ее вроде как читаешь, буквы видишь – юбка там, чулки в сетку, локоны эти крашеные... А что внутри? А внутри у нее, простите, такой лексический хаос, что никаким словарем Даля не прикроешь.