Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 3)

Автономная сенсорная меридиональная реакция, ASMR

Платон Пантелеймонович Похотливый пребывал в том возвышенном состоянии духа, когда окружающая действительность кажется лишь досадной опечаткой в превосходно изданном томе бытия.

Он сидел в кофейне, подперев щеку холеной рукой, и взирал на суету улицы с печалью падшего ангела, который точно знает, что приличному человеку в этом мире и поговорить-то не с кем, кроме как с собственным отражением в витрине. В его позе угадывалась монументальность античной статуи, волей судеб облаченной в добротный чесучовый пиджак.

«Мир, – думал он, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность вибраций. Гармония сфер, о которой твердил Пифагор, сегодня попрана грубыми подошвами обывателей. Мы утратили чуткость к тонким эфирным токам, к деликатному шороху бытия...»

В этот момент за соседним столиком произошло событие ничтожное, но фатальное. Юная особа в огромных наушниках достала из сумочки пакетик с мармеладом. Она медленно, с каким-то сосредоточенным упоением, провела ногтем по пластиковой зазубрине. Раздался долгий, сухой, щекочущий звук: ш-ш-ш-р-р-ык.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левое веко предательски дернулось.

– Вот оно! – воскликнул он вдруг, обращаясь к испуганному официанту. – Вы слышали? Это же чистейшая автономная сенсорная меридиональная реакция! Наша публика, невежественная и сирая, называет это «мурашками», не понимая, что в этот миг по затылку пробегает электрический ток самой вечности. АСМР – это, милейший, когда шепот или легкое постукивание по дереву вызывает у человека состояние, близкое к нирване. Это тончайшая настройка нервных окончаний!

Официант попытался боком уйти к стойке, но Платон Пантелеймонович уже вцепился в его рукав. Глаза его заблестели недобрым, лихорадочным огнем.

– Но вы только вдумайтесь, – голос Похотливого из академического баритона вдруг перешел в вкрадчивый, сиплый полушепот. – Ведь этот шелест пакетика – он же точь-в-точь как шорох кружевных панталон, которые стягивает с себя бабища в дешевом номере на окраине Питера. Понимаете, к чему я клоню? Все эти ваши «меридиональные реакции» – просто прикрытие для чесотки в паху!

Он подался вперед, обдав официанта запахом кофе и старых библиотек.

– Природа хитра. Она подсовывает нам это щекотание в ушах, чтобы мы не забывали о главном – о потной, тяжелой плоти. Вот эта девица... она же не просто мармелад ест. Она же, сучка, звуки издает такие, будто губами по небритой щеке елозит. Чвякает, понимаешь? И у меня внутри все так и зудит. Этот ваш АСМР – это когда какая-нибудь халда тебе в самое ухо дышит, сопит, как плечевая на стоянке, и когтями по столу скребет, чтоб ты, дурак, сразу понял: сейчас начнется непотребство.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, ослабил галстук. Его эрудиция окончательно капитулировала перед внутренним рогатым сатиром.

– Какая там «гармония сфер»? Обычный блуд! Когда она ногтями по расческе водит в этих своих интернетах – это же она тебя, милок, за самое нутро щиплет. Хочет, чтоб ты слюну пустил, как кобель при виде течной суки. Гляди, как зашлась... сейчас еще шептать начнет, сволочь, про «расслабление», а у самой в глазах – только койка и грязные простыни. Тьфу!

Он резко встал, опрокинув чашку. Коричневая лужица медленно поползла по скатерти, издавая едва слышное кап-кап-кап.

– Слышишь? – прошипел Похотливый, указывая пальцем на пятно. – Капает... Совсем как в том притоне, где я в девяносто шестом...

Не договорив, он стремительно вышел, оставив после себя запах нафталина и густое, липкое недоумение.

Автотрофность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, будто сдерживал внутри себя всю мудрость Александрийской библиотеки. Его пенсне отражало осеннее питерское небо, а в мыслях царила стерильная чистота высокого интеллекта. Он размышлял о судьбах цивилизации, о том, как дух человеческий медленно отряхивает прах материализма.

В руках он держал научно-популярный вестник. Статья на развороте была посвящена автотрофам – существам, способным синтезировать органические вещества из неорганических.

«Какое величие замысла! – думал Платон Пантелеймонович. – Автотрофность – это же высшая форма независимости. Представьте: растениям не нужно никого пожирать. Они берут солнечный свет, углекислый газ, воду и – вуаля! – созидают жизнь из ничего. Это ли не идеал целомудрия? Никакой суеты, никаких плотских аппетитов, только фотосинтез и хемосинтез. Чистая энергия космоса, преобразующаяся в материю без греховного участия зубов и желудков».

В этот момент за соседний столик приземлилась пышная дама в ярко-красном берете. Она с аппетитом вонзила ложечку в эклер, и капля жирного крема предательски повисла на ее нижней губе.

Платон Пантелеймонович дернулся. Искра просвещения в его глазу сменилась мутным, липким блеском.

– Вот посмотрите, мадам, на этот ваш эклер, – внезапно произнес он вслух, подаваясь вперед. – Вы же типичный гетеротроф. Вы потребляете готовое, вы хищница в кружевах! А ведь природа дала нам пример автотрофов. Растения, мадам, они не суетятся. Им не нужны калории, чтобы поддерживать... кхм... объем. Они питаются светом. Но вы понимаете, к чему это ведет?

Дама замерла с открытым ртом.

– Это ведет к тому, – голос Похотливого опустился до хриплого шепота, – что истинная автотрофность – это когда тебе никто не нужен для удовлетворения. Но человек – тварь зависимая. Вот вы сейчас жрете этот крем, а ведь это суррогат. Понимаете? Природа хочет, чтобы мы синтезировали радость сами, но мы ищем ее в чужих телах. Вот взять, к примеру, бабу...

Он облизнул пересохшие губы, и его лощеный тон начал стремительно осыпаться, как штукатурка в дешевом притоне.

– Баба – она ведь как почва для фотосинтеза, только грешная. Вы думаете, я про науку? Да какая там наука, когда у них под юбками такой «углекислый газ», что у любого хлорофилл закипит! Я вчера видел одну в трамвае – чистая неорганика, костлявая, сухая, а глазами так и ищет, во что бы свои корни запустить. Автотрофы, говорите? Хрен там! Каждая вторая – паразит на соках моего либидо. Они ж из меня всю энергию высасывают, как береза из канавы, а взамен что? Фотосинтез? Нет, мадам, взамен они только потеют и требуют новых вливаний в свои чашелистики.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, его пенсне запотело.

– Хемосинтез у них там, понимаешь, в темноте происходит, где солнце не светит. Разведут сырость, а ты стой и синтезируй им органику, пока ноги не отнимутся. Все эти ваши «цветочки» – это просто замануха, чтобы приличный микроэлемент вроде меня в их топку закинуло. И ведь как сосут, стервы, никакой совести, чистое поглощение биомассы!

Дама в красном берете медленно поднялась, перекрестилась эклером и, не оборачиваясь, попятилась к выходу. Платон Пантелеймонович проводил ее тяжелым взглядом, вытер лоб и снова уставился в журнал.

– Да, – пробормотал он, возвращаясь к образу мудреца, – автотрофность – это путь богов. Но, боже мой, до чего же сладка эта грязная, плотоядная гетеротрофность...

Автохтонность

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, будто удерживал ими всю тяжесть античной философии. Над ним витал ореол исключительной благопристойности: накрахмаленный воротничок подпирал подбородок, а взгляд, устремленный в окно, выражал глубокую скорбь о несовершенстве мироздания.

– Взгляните на этот пейзаж, – изрек он в пространство, обращаясь к испуганному официанту. – В нем сквозит истинная автохтонность. Понимаете ли вы, юноша, глубину этого термина? Это не просто коренное происхождение. Это состояние бытия, когда дух неразрывно слит с почвой, из которой он произрос. Автохтонность – это первозданная чистота локального генезиса, отсутствие наносного, чуждого, импортного. Это когда само небо над этой мостовой является естественным продолжением этих самых булыжников.

Официант кивнул и попытался ускользнуть, но Платон Пантелеймонович придержал его за рукав.

– Вот взять, к примеру, политическую карту мира. Если народ не автохтонен, если он – пришлый элемент, то в нем нет той хтонической мощи, понимаете? Без связи с недрами все превращается в симулякр. Настоящая культура обязана быть почвенной, она должна пахнуть черноземом и вековыми традициями, а не духами из парижской лавки.

В этот момент за соседним столиком произошло роковое событие: пышнотелая дама в леопардовом пальто, пытаясь достать телефон, случайно уронила на пол губную помаду. Тюбик с характерным стуком покатился прямо к ногам Похотливого.

Взгляд Платона Пантелеймоновича мгновенно сменил фокус. Благородная скорбь испарилась, уступив место лихорадочному блеску.

– Автохтонность... – пробормотал он, и его голос заметно охрип. – Вот она, ирония судьбы. Помада упала на землю. Слияние искусственного с первобытным. А ведь если вдуматься, любая женщина – она же как та почва. Только и ждет, чтоб в нее что-нибудь упало. Вы посмотрите на эту мадам! В ней же этой автохтонности – хоть залейся, коренная порода, так сказать.

Он подался вперед, игнорируя попытки дамы поднять предмет.

– У нее же бедра – как тектонические плиты, – зашептал он, и слюна предательски скопилась в углу его рта. – Вся такая местная, сочная, прямо из этой грязи вылепленная. Какая тут, к черту, геополитика, когда у нее под леопардом, небось, такие угодья, что никакой плуг не перепашет. Вот вы говорите – корни. А я скажу – соки! У такой бабищи соки должны быть ядреные, как самогон. Она же вся так и прет наружу, как опара из кадушки.