Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 2)

– Ведь что такое этот ваш эклер? – продолжал он, подаваясь вперед и обдавая собеседницу запахом дешевого табака. – Это же аллегория. Вот он лежал, весь такой в глазури, недоступный, как министерская дочка в корсете. А теперь? Гляньте-ка, крем-то вылез! Желтый, жирный, липкий... Прямо как ляжки Алевтины из третьей парадной, когда она чулки снимает в прихожей, отдуваясь после смены в гастрономе.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и в его голосе прорезалась хрипотца подворотни.

– Вы думаете, я про десерт? Нет, милочка, я про суть бабскую. Все вы такие – сверху присыпаны пудрой интеллектуального абстрагирования, а копни поглубже, урони тебя на пол – и потечет наружу все это... натуральное. Сплошная физиология и бесстыдство. Вот я вчера на политическую карту смотрел, абстрагировался от границ. И что я там увидел? Контуры, мадам, контуры! Изгибы, впадины, бугры. Гляжу на Бразилию – и вижу задок Зинки-почтальонши, такой же необъятный и жаркий, в одних розовых панталонах с начесом.

Дама, побледнев, схватила сумочку и боком-боком двинулась к выходу. Платон Пантелеймонович, уже не замечая Канта, кричал ей вслед, размахивая руками:

– Чего бежите? От правды не абстрагируешься! Жизнь-то она не в книжках, она в потных складках! Сама природа – это одна большая бабища, которая только и ждет, чтоб задрать подол облаков и показать нам свою неприкрытую, мясистую...

Эспрессо-философ замолчал, тяжело дыша, и посмотрел на пятно от эклера. Ему казалось, что крем подмигивает ему с пола, приглашая к дальнейшим, еще более глубоким философским изысканиям.

Похотливый жадно допил остывший кофе, вытер губы засаленной салфеткой и, продолжая тяжело дышать, уставился на испуганных посетителей.

– Ну, чего замерли? Поняли теперь, что такое истинная суть вещей, когда от них все лишнее отсекаешь?

Абулия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с тем выражением скорбного достоинства, которое обычно свойственно античным бюстам или старым бухгалтерам в день выдачи жалованья. В руках он держал томик Шопенгауэра, на страницах которого лениво покоилась муха. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.

– Взгляните на этот мир, – шептал он в пустоту, поправляя пенсне. – Все сущее ныне пребывает в состоянии онтологического оцепенения. Мы свидетели великого паралича духа.

Событие, послужившее началом конца приличий, было пустяковым. Официант, юноша с лицом испуганной лани, застыл у соседнего столика. Он просто стоял, глядя на пустую чашку, и не предпринимал никаких попыток ее убрать. Он не моргал и не двигался, словно его внутренний мотор внезапно лишился искры.

– О! – воскликнул Платон Пантелеймонович, и в его глазах зажегся недобрый огонек. – Вот она, классическая, рафинированная абулия! Видите ли вы, молодой человек, этот патологический дефект воли? Абулия – это не просто лень, это полная неспособность принять решение или совершить действие при сохранении осознания его необходимости. Человек хочет хотеть, но не может захотеть! Это бездна, в которую проваливается всякая инициатива.

Он подался вперед, и его голос из академического тенора начал переходить в хриплый баритон.

– Абулия, милостивые государи, – это когда психика говорит «надо», а конечности отвечают «плевать мы хотели». Это высшая форма духовной импотенции. Но позвольте, откуда она берется? Я вам скажу. Все дело в избытке нерастраченной, грязной энергии, которую мы пытаемся подавить этикетом!

Платон Пантелеймонович облизал губы, и пенсне сползло на кончик носа. Его мысли, сделав изящный пируэт над пропастью психиатрии, привычно рухнули в выгребную яму его истинных интересов.

– Вот этот малый стоит как вкопанный, потому что у него в башке не Кант, а рыжая Клавка из хлебного отдела! У него абулия, потому что он всю ночь воображал, как эта кобыла в кружевных панталонах, которые трещат на ее необъятном заду, заставляет его лизать крошки с прилавка. Да-с! Он перегорел, бедняга. Когда баба такая мощная, что у нее ляжки как два тугих окорока, у любого воля атрофируется.

Он хлопнул ладонью по столу, распугав мух и эстетов.

– Вы думаете, политика – это борьба идей? Нет! Это коллективная абулия, вызванная тем, что министры мечтают не о реформах, а о том, как бы зажать в темном углу какую-нибудь потную судомойку и задрать ей подол до самых ушей, чтоб она визжала, как недорезанная свинья, пока они ее за бока мацают своими липкими лапами. Воля парализована похотью, господа! Мы не строим заводы, потому что у нас перед глазами колышутся сиськи размером с арбузы, обтянутые дешевым ситцем, который так и хочется рвануть зубами!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытирая вспотевшую залысину обрывком салфетки. Официант вздрогнул и, наконец, забрал чашку, поспешно скрываясь на кухне.

– Видали? – торжествующе прохрипел Похотливый. – Стоило мне упомянуть сочные женские телеса, как абулия отступила. Страх перед истинным развратом – единственный двигатель прогресса. А вы говорите – Шопенгауэр… Тьфу! Да он просто нормальной бабы в расстегнутых джинсах сроду не видел.

Аверсия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев челюсть с козлиной бородкой указательным пальцем – жестом, который, по его мнению, придавал лицу сходство с бюстом античного мыслителя. Перед ним лежал свежий номер газеты. Взгляд его, исполненный вселенской грусти, скользил по заголовкам о котировках криптовалют и дипломатических миссиях.

«О, как измельчал дух человеческий! – думал Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне. – Все суета, все тлен и экономический детерминизм. Мы забыли о метафизике бытия, о той высшей форме отрицания, которую мудрецы именуют аверсией».

Он на мгновение зажмурился, наслаждаясь звучностью термина. В его голове аверсия представлялась величественной богиней, отворачивающей лик от несовершенства мира. Это ведь не просто брезгливость или отвращение, нет! Это глубокий, почти экзистенциальный механизм психики, когда организм или душа говорит решительное «фу» какому-либо стимулу. В психологии это формирование стойкой неприязни – например, когда человека тошнит от одного запаха того, что раньше казалось милым.

– Мир болен, – шептал он, – и спасение лишь в аверсии. Нужно уметь отталкивать, нужно взращивать в себе этот благородный рвотный рефлекс на пошлость бытия...

В этот момент официантка, круглолицая девушка с тугой косой, неловко задела подносом край соседнего столика. Пустая чашка с дребезгом покатилась по полу, и капля недопитого слизистого кофе шлепнулась прямо на лакированный туфель Платона Пантелеймоновича.

Он вздрогнул. Маска античного мудреца треснула.

– Вот она, наглядная аверсия! – воскликнул он, глядя на пятно, и голос его из бархатного баритона вдруг превратился в скрипучий фальцет. – Вы видели? Это же метафора! Природа сама отвергает это непотребство. Хотя... если вдуматься в природу отторжения...

Он уставился на лодыжки официантки, и в его глазах зажегся нехороший, маслянистый огонек.

– Ведь что такое аверсия в сущности? – продолжал он уже громче, обращаясь к опешившей девушке. – Это когда тебя воротит от того, что должно бы манить. Вот ты, милочка, стоишь тут, юбкой шуршишь, а у меня внутри – философский конфликт. Ты ж думаешь, я сейчас про высокие материи? А я вижу, как у тебя чепец на затылок сполз, и сразу вспоминаю вдову Аграфену из третьей парадной. У той тоже была такая... аверсия.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдавая официантку запахом дешевого табака и несвежего ментола. Его «интеллектуальный» стиль начал стремительно линять, как старые обои.

– Она, стерва, тоже все из себя недотрогу строила, – прошипел он, и его лексикон вдруг обогатился звучными низовыми оборотами. – Все ей, понимаешь, «аверсия» была на мои подмигивания. Носом крутила, мол, пахнет от меня как от козла в случной период. А сама, подстилка привокзальная, только и ждала, чтоб ее за углом к забору прижали. Эта ваша психология – сплошное кувыркание в грязных простынях. Аверсия у нее, ишь! Это просто такой способ набить цену своей облезлой шкуре.

Официантка попятилась, а Платон Пантелеймонович уже разошелся не на шутку. Он вскочил, размахивая газетой, на которой теперь красовался жирный след от ботинка.

– Вся политика ваша – это как баба в течке! Сначала «аверсия», «ой, не трогайте мои суверенные границы», а как учует запах хрустящих ассигнаций, так сразу все запоры с петель долой! Все вы одинаковые, кобылы необъезженные. Сначала в рожу плюете, вызываете, значит, это самое отвращение для интриги, а потом в кабак проситесь, чтоб там до соплей нализаться и в нужнике обниматься! Тьфу, срамота...

Он тяжело дышал, глядя на пятно на туфле, которое теперь казалось ему центром мироздания.

– Аверсия... – буркнул он напоследок, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Это когда девка говорит «нет», а в глазах у нее – коровье желание, чтоб ее хорошенько выдрали за сараем. Весь мир – один большой грязный нужник, прикрытый кружевной салфеточкой.

Он бросил на стол мятую сторублевку и вышел из кофейни, тяжело переваливаясь с боку на бок и продолжая бормотать под нос что-то о строении женского таза и его фатальном влиянии на курс валют.