Леонид Карпов – Приключения баронессы Мюнхгаузен. Роман (страница 13)

Мы вместе блуждали по картам и векам, но сейчас я припрятала кое-что особенное. То, что разворачивается прямо в эту секунду. Чувствуешь, как вибрирует воздух? Это не сквозняк из окна и не капризы погоды. Это резонируют наши мысли.

Мой самый дерзкий триумф – это не победа над штормом, а власть над твоим вниманием. Приручить стихию – ремесло, но захватить воображение другого —вот подлинная магия, перед которой меркнут и кратеры вулканов, и пыль лунных дорожек.

– Подойди-ка поближе, – шепнула я. Шнуровка моего корсета отозвалась тем самым едва слышным вздохом, который заставлял монархов ронять короны. – Ты ведь хотел знать, чем завершится эта пьеса?

Я коснулась твоих пальцев. От моих рук все еще веет дикими орхидеями Амазонии и горьким пеплом Этны. И в этот миг мир за порогом встал на паузу. Весь этот цифровой шум, безмолвные нейросети, суета – все замерло. Даже снежинки превратились в неподвижный хрустальный бисер.

Я медленно откинула вуаль. В моих глазах, где еще тлеют угли былых пожаров и плещутся далекие моря, ты увидишь ответ.

– Истинное странствие – не в моих словах, а в том, что отозвалось у тебя внутри, – произнесла я, и в моем голосе смешались звон бокалов и шорох тяжелого шелка.

Я склонилась к самому уху, так что мой рыжий, каллиграфически выписанный локон мазнул по твоей щеке.

– Я оставляю тебе это послевкусие. Отныне, стоит лишь зажмуриться, любой порыв ветра принесет аромат моих духов, а в раскатах грозы ты непременно узнаешь мой смех.

Где-то вдалеке, прорезая тишину, отозвался почтовый рожок. Мой экипаж, сотканный из лунного света и запряженный теми самыми арктическими зайцами (они заметно подросли и стали очень важными), уже ждал у порога.

Я направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Мой силуэт в дверном проеме был безупречен – тонкая талия, пышные юбки и гордая осанка женщины, которая никогда не говорит «прощай», а только «до встречи в твоих снах».

– И помни, – я игриво погрозила тебе веером, – если кто-то скажет тебе, что все это выдумки… просто покажи им этот след от помады на твоем воображении.

Я шагнула в сияние декабрьского полдня, и мой смех, серебристый и дерзкий, еще долго вибрировал в воздухе, заставляя даже неодушевленные предметы мечтать о невозможном.

*

О, мой исследователь бессознательных глубин. Послушай историю о моей кузине Зигмунде Фройд, которая приватизировала самого бога Эроса. Эта женщина легализовала либидо. До нее люди делали вид, что они состоят из ваты и добрых намерений, а Фройд пришла и объявила: «Господа, под вашими строгими сюртуками и корсетами бушует океан первобытной страсти!»

Ее кушетка – это Магический Артефакт, который приравнивается к моей пробке от шампанского, на которой я летаю в космос. С помощью кушетки ее пациенты путешествуют в «Оно», где не действуют законы логики и гравитации. Зигмунда становится Проводником, который ведет тебя через лабиринт твоих собственных страхов.

Понимаешь, читатель? Фройд – Возмутительница Мироздания, которая показала: самая большая небылица – это наше представление о собственной «нормальности». Она научила нас, что за каждым приличным жестом стоит ослепительная и часто непристойная мистификация.

Глава XXXiI: О моей кузине Зигмунде Фройд, мужских проблемах и ее чудодейственной кушетке

Зигмунда Фройд (в девичестве – Сигизмунда) поправила строгое пенсне и окинула взглядом кожаную кушетку. На кушетке, тяжело дыша, возлежал молодой граф фон Штрюдель. Он жаловался на навязчивое желание коллекционировать трости с набалдашниками из слоновой кости.

– Мой милый друг, – промурлыкала Зигмунда, прикуривая длинную, вызывающе прямую сигару. – Вы понимаете, что ваш интерес к… твердым, продолговатым предметам, которые вы постоянно сжимаете в руке, говорит о глубоком подсознательном дефиците?

Граф густо покраснел и попытался прикрыть ладонями колено. Зигмунда медленно выдохнула струю дыма, которая, по странному стечению обстоятельств, приняла форму вопросительного знака, зависшего прямо над ширинкой графа.

– Присядьте ближе, – скомандовала она, расстегивая верхнюю пуговицу своей наглухо закрытой блузки. – Нам нужно проникнуть в глубины вашего «Оно». Расскажите мне о своей матери и о том, как она подавала вам… сосиски на завтрак. Были ли они достаточно горячими? Ощущали ли вы сопротивление оболочки, когда вонзали в них вилку?

Граф сглотнул. В кабинете стало невыносимо жарко. Зигмунда встала и начала медленно прохаживаться вокруг кушетки, ритмично постукивая карандашом по кожаному переплету своего блокнота. Каждое «тук-тук» отзывалось в висках графа пульсацией.

– Вы боитесь потерять свою трость, граф? – шепнула она ему прямо в ухо, обдав ароматом табака и дорогих духов «Либидо №5». – Боитесь, что она окажется недостаточно… величественной по сравнению с тростью вашего отца? Это типичная зависть к аксессуару.

Она наклонилась так низко, что ее пенсне едва не коснулось его лба. Граф зажмурился, видя перед глазами лишь бесконечные туннели, поезда, входящие в депо, и ключи, поворачивающиеся в замочных скважинах.

– Доктор, мне кажется, я… я выздоравливаю! – вскрикнул граф, вскакивая с места.

– О нет, голубчик, – Зигмунда затушила сигару, оставив в пепельнице дымящийся столбик золы. – Мы только прикоснулись к верхушке вашего айсберга. Айсберги, знаете ли, имеют свойство таять от правильного… трения. Жду вас в четверг. И не забудьте свою самую длинную трость.

Когда дверь за графом закрылась, Зигмунда довольно улыбнулась и записала в дневнике: «Иногда сигара – это просто сигара. Но точно не сегодня».

*

Четверг наступил с неотвратимостью эдипова комплекса. Граф фон Штрюдель стоял на пороге кабинета, сжимая в руках не одну, а сразу две трости, словно пытался ими отгородиться от пронзительного взора Зигмунды.

– Проходите, мой ненасытный исследователь глубин, – приветствовала его Сигизмунда, не отрываясь от созерцания высокого, узкого графина с красным вином. – Сегодня мы займемся анализом вашего сопротивления. Вы ведь сопротивляетесь, граф? Это так… возбуждает научный интерес.

Она была в шелковом халате цвета переспелой вишни, который при каждом движении издавал звук, подозрительно похожий на вздох облегчения. Зигмунда указала на кушетку, которая за три дня обзавелась парой новых, подозрительно мягких подушек.

– Доктор, мне снились сны! – выпалил граф, падая на кожу. – Я видел огромный паровоз, который никак не мог заехать в туннель, потому что туннель был заставлен… корзинами с персиками!

Зигмунда медленно облизала кончик своего чернильного пера.

– Персики, говорите? Округлость, бархатистая кожица, сочная мякоть, скрывающая твердую, морщинистую косточку… Вы понимаете, что корзины – это символ сдерживающего начала вашей домоправительницы, а паровоз – это ваша энергия, которая ищет, куда бы… припарковаться? Ваш паровоз не может проехать, потому что вы боитесь получить по рукам от женщины, которая варит вам кашу.

Она подошла к нему сзади и начала медленно развязывать шнурок на его левом ботинке. Граф замер.

– Доктор, что вы делаете?

– Расслабляю вашу цензуру, – прошептала она, и ее голос вибрировал где-то в районе его шейных позвонков. – Снятие обуви – это метафора обнажения души. Видите, как легко высвобождается пятка? Это ваше «Я» наконец-то нащупало почву под ногами.

Она выпрямилась, держа в руках его ботинок, и задумчиво заглянула внутрь.

– Глубокое пространство. Темное. Теплое. Граф, вы когда-нибудь задумывались о том, что ваша тяга к тесной обуви – это желание вернуться в… материнское лоно? Или, учитывая ваш характер, в чей-то более актуальный кабинет?

Фон Штрюдель чувствовал, как его «Сверх-Я» позорно бежит с поля боя, оставляя «Оно» на растерзание этой женщине в пенсне.

Зигмунда присела на край кушетки, совсем рядом с его коленом. Она взяла одну из его тростей и начала медленно водить пальцем по резьбе набалдашника.

– Знаете, граф, психоанализ – это как археология. Мы должны раскапывать слой за слоем, пока не доберемся до самого… твердого основания.

Она вдруг наклонилась и шепнула ему прямо в губы, обдав запахом крепкого кофе и чего-то опасно-аналитического:

– Скажите, а ваш паровоз во сне… он гудел? Издавал ли он этот долгий, пронзительный звук, возвещающий о прибытии в пункт назначения?

Граф только и смог, что хрипло выдохнуть: «Да…».

– Прекрасно, – Зигмунда резко встала и вернулась за стол, оставив графа в состоянии когнитивного диссонанса и легкой судороги. – На сегодня все. Оставьте ботинок у меня – мне нужно проанализировать износ подошвы. Это даст нам ключ к вашему способу… фрикции с реальностью.

Когда граф, прихрамывая на одну ногу и опираясь на две трости, покинул кабинет, Зигмунда поправила прическу и подмигнула своему отражению в зеркале:

– Определенно, перенос – это самое приятное изобретение в моей карьере. Моя ассистентка Карла лопнула бы от зависти, но у нее слишком узкая… картина мира.

*

Третий сеанс начался в сумерках. В кабинете Зигмунды пахло лавандой, старой кожей и подавленными желаниями. Граф фон Штрюдель явился ровно в шесть, в одном ботинке и с букетом спаржи, который он купил в состоянии аффекта, перепутав ее с гладиолусами.

– Как символично, граф, – Зигмунда приняла спаржу, оценивающе взвесив пучок на ладони. – Длинная, зеленая, стремящаяся ввысь… и при этом крайне съедобная. Вы явно делаете успехи в сублимации.