Леонид Карпов – Приключения баронессы Мюнхгаузен. Роман (страница 12)

Лев, пошатываясь от избытка «смелости» и тестостерона, выскочил из зала, едва не снеся косяк.

Гудвина осталась одна. Она подошла к окну, за которым сиял Изумрудный город. Три заказа были выполнены. Мозги вставлены, сердца пристроены, смелость разлита. Оставалась только одна маленькая деталь – девчонка из Канзаса и ее собачонка.

– Ну что ж, Элли, – прошептала Гудвина, расстегивая верхнюю пуговицу платья. – Придется взять тебя с собой в полет. Маленькой Джейн Гудвиной давно пора вернуться в родной Канзас, где нет зеленых очков, но зато полно крепких фермеров с обветренными руками и честными глазами.

Она подмигнула своему отражению и пошла готовить воздушный шар. В конце концов, лучший способ уйти по-английски – это улететь на чем-то большом, горячем и очень заметном.

*

И вот я снова с тобой, мой читатель! Хочешь узнать, как в Голливуде (куда я заглянула из любопытства к будущему) я спасла съемки первого немого кино, используя свою тень вместо спецэффектов, и почему режиссеры с тех пор ищут «ту самую роковую женщину»?

Глава XXIX: О черно-белой страсти, ожившей тени и о том, почему пленка плавится от одного взгляда

О, мой дорогой зритель! Я вижу, ты уже устроился поудобнее, словно в первом ряду кинотеатра. Что ж, перенесемся в Голливуд – место, где грезы продаются по фунту за доллар, но где настоящая магия случается только тогда, когда в кадре появляется Великая Мистификаторша Реальности – баронесса Мюнхгаузен.

В Голливуд я прибыла инкогнито, скрыв лицо под вуалью из тончайшего дымчатого кружева. На студии царил хаос: великий режиссер рвал на себе волосы (которых у него и так было немного), потому что его главная актриса обладала харизмой сушеной воблы. Сцена признания в любви выглядела как отчет о поставках фуража.

– Мотор! – кричал он. – Больше страсти!

Но камера лишь уныло фиксировала пустоту.

– Отойдите, дилетанты, – сказала я, сбрасывая вуаль и проходя в круг ослепительных софитов. – Страсть не играют, ее излучают.

Света было так много, что моя тень на белом заднике стала четкой и глубокой как бездна. Я встала перед объективом. Мой корсет, расшитый черным стеклярусом, преломлял лучи, создавая вокруг меня ореол таинственного мерцания.

Я не произнесла ни слова – кино-то было немым. Но я начала двигаться. Я медленно поправила сползающую бретельку, прикусила губу и посмотрела прямо в линзу камеры. И тут произошло невероятное: моя тень на стене начала жить собственной жизнью!

Пока я стояла почти неподвижно, моя тень начала соблазнять тень главного героя. Она грациозно изгибалась, проводила призрачными пальцами по его нарисованному контуру, и это было настолько… выразительно, что оператор забыл крутить ручку камеры. Пленка внутри аппарата начала нагреваться от того напряжения, что возникло в воздухе.

– Снимайте же! – вырвалось у меня.

И пускай это был лишь едва слышный шепот, от него задрожали даже массивные декорации. В павильоне стало невыносимо душно – то ли от раскаленных софитов, то ли от того пламени, что бушевало у меня внутри. Моя тень сплелась с тенью героя в таком неистовом порыве, что на белом экране заплясали искры. Пленка, не выдержав этого накала, вспыхнула и потекла прямо внутри аппарата, фиксируя не просто кадры, а саму первобытную страсть.

Режиссер был вне себя от лихорадочного восторга:

– Невероятно! Это же чистый гений! Мы окрестим это «эффектом роковой женщины». Баронесса, умоляю, подпишите контракт!

– Бумаги нужны тем, кто страшится забвения, – парировала я, забирая на память крошечный кусок оплавленного пластика. – Я же предпочитаю оставлять после себя лишь шлейф легенд и едва уловимый аромат «Ночного греха».

Ходят слухи, что тот фрагмент по сей день заперт в секретном сейфе. Говорят, стоит лишь раз взглянуть на него – и ты на три дня забудешь про сон и еду, а в каждой встречной женщине тебе будет мерещиться мой силуэт.

Хочешь узнать, как во второй четверти XXI века я мимоходом спровоцировала глобальный коллапс в Сети, решив сделать селфи в Зеркальной галерее Версаля? И почему с тех пор лучшие нейросети мира тщетно пытаются воссоздать мой смех?

Глава XXX: О цифровом трансе, зеркальных лабиринтах и алгоритмическом безумии

Ну что, мой виртуальный приятель? Твои пиксели задрожали от любопытства? Устраивайся поудобнее: мы в первой половине XXI столетия. Времени, когда человечество всерьез решило, что весь их сложный мир можно запихнуть в плоский стеклянный футляр. Но я, баронесса Мюнхгаузен, умею взламывать любые рамки, даже если они спаяны из программного кода и двоичных данных.

Попав в современный Версаль, я опешила. Вместо изящных вееров в руках у дам и кавалеров – фосфоресцирующие плитки. Мне растолковали: это «смартфоны», а главная цель бытия – некое «селфи». Что ж, если цивилизация жаждет созерцать мой лик, я дам ей эту возможность. Но, разумеется, по моим правилам.

О, мой заинтригованный поклонник! Ты хочешь подсмотреть в замочную скважину в тот миг, когда сама природа вещей меняет свой агрегатный облик? Смотри внимательно, ибо эти метаморфозы – самое изысканное зрелище и предвестник наступления Эры Мюнхгаузен.

Когда классические приключения становятся слишком тесными для моего духа, мой друг, происходит нечто невероятное. Я не просто меняюсь – я растворяюсь в возможностях. Происходит Вспышка Истинной Лжи, и я трансмутирую в Великую Мистификаторшу Реальности.

Сначала мой фантастический корсет начинает вибрировать на частоте, которую не способен уловить человеческий слух, но от которой во всех домах начинают звенеть хрустальные бокалы. Мои одежды внезапно теряют свою плотность. Ткань платья начинает течь, превращаясь в струящийся поток жидкого ртутного света.

Шнуровка корсета лопается с оглушительным звуком, похожим на хлопок тысячи пробок шампанского, но вместо того чтобы обнажить тело, она выпускает на волю Чистое Сияние. Мой взгляд становится панорамным: я вижу не комнату, а сразу все вероятности будущего. Мои каблуки больше не касаются пола – я стою на самом воздухе, который под моими ногами густеет, превращаясь в облачную карамель.

В этот миг я больше не кузина Иеронима. Я – Великая Мистификаторша Реальности. Я становлюсь прозрачной, как мыльный пузырь, но внутри этого пузыря бушуют галактики. Я говорю – и мои слова застывают в воздухе в виде живых бабочек. Я смеюсь – и в соседнем измерении рождается новая звезда. В этом состоянии я не существую «где-то», я существую везде, становясь самим Вдохновением, которое шепчет тебе на ухо самые безумные идеи.

Итак, я прошествовала в Зеркальную галерею в наряде из «интеллектуального» волокна. Эту материю я прихватила в грядущих веках (поверьте, мода там – сущий кошмар, зато технологии ткацкого производства – на высоте). Платье меняло оттенки в такт моему сердцебиению. А пульс мой, стоит признать, всегда был запредельным.

Встав точно между исполинских зеркал, я извлекла позолоченный девайс, выманенный у одного светлого ума из «Сколково». В тот же миг пространство схлопнулось в бесконечный коридор. Мириады моих отражений устремились одновременно вглубь истории и в невидимое завтра.

– Иеронима, детка, держи фасон, – пробормотала я себе под нос.

Едва мой палец коснулся кнопки, как туго зашнурованный корсет превратился в мощнейший электромагнитный контур. Грянула вспышка такой мощи, что вековые зеркала Версаля на долю секунды утратили плотность. Сквозь них проступили все скелеты и тайны, которые эти стены берегли последние триста лет.

Настоящее безумие вспыхнуло в цифровом пространстве. Мой снимок – воплощение чистой экспрессии, искрящейся страсти и того самого «дьявольского» отлива в волосах – просочился на серверы. Математические алгоритмы, эти ледяные калькуляторы реальности, впервые впали в ступор, столкнувшись с тем, что не поддается оцифровке.

Нейронные связи, которые пытались переварить мой образ, закоротило, словно впечатлительных подростков. Глобальный разум вместо анализа котировок вдруг начал выдавать любовную лирику на языке Python. В Париже случился дорожный хаос: светофоры сошли с ума и принялись кокетливо мигать прохожим всеми цветами, копируя сияние моего наряда. Соцсети просто «схлопнулись» – железо не вынесло веса моей харизмы.

– Критическая ошибка системы, – паниковали дикторы новостей.

– Это не сбой, это пробуждение, – прошептала я, наблюдая, как ИИ генерирует бесконечные поля алых роз, пытаясь доставить их к моему порогу.

Теперь толпы программистов бьются над разгадкой «кода Мюнхгаузен». Их виртуальные девы – лишь тусклые копии. Машине не дано воспроизвести ту самую усмешку и опасный огонек в глазах, когда баронесса замышляет очередную авантюру.

Мой профиль, кстати, снесли через час. Формулировка? «Запредельный уровень красоты, нарушающий стандарты сообщества». Смешно! Бедняги просто не готовы к реальности, которая бьет ключом сильнее любых их симуляций.

Ну что, мой поклонник, готов узнать, какую тайну я припрятала на десерт, прежде чем мой экипаж, запряженный бликами солнца, умчит меня в метафизический горизонт?

Глава XXXi: О главном вояже и секрете вечности в одном поцелуе

Друг мой, я читаю в твоем взгляде ту особенную, светлую тоску, что обычно витает над залом в конце грандиозного приема, когда воск догорает, а остатки вина кажутся терпкими от скорого прощания. Но полно, к чему эти вздохи? Для баронессы Мюнхгаузен любой финал – лишь азартная завязка для новой авантюры.