Леонид Карпов – Джордано Коперник из Галилеи (страница 4)
Он перечитал письмо. Слеза скатилась на бумагу. В этот момент он вспомнил, как когда-то, в 90-х, они сидели и мечтали о великом будущем. Он вспомнил запах весенней Москвы после грозы, шум Тверской и то ни с чем не сравнимое чувство, когда ты понимаешь: Россия – это центр Вселенной.
– Все бы отдал, – шмыгнул носом Борис. – Лишь бы еще раз увидеть, как в небе над Шереметьево заходит на посадку самолет.
Он встал, оглядел роскошную залу, которая казалась ему теперь декорацией в дешевом театре.
– Нет, без России это не жизнь, – твердо сказал он. – Это просто затянувшийся антракт. А я хочу на сцену. Хочу туда, где березы настоящие, а не декоративные.
Он снял свой любимый кашемировый шарф – мягкий, как объятия старого друга.
– Ну что, Борис Абрамович, – подмигнул он своему отражению. – Пора возвращаться. Если не физически, то хотя бы духом. Пусть думают, что я сдался. А я просто ухожу к своим… К метелям, к сугробам, к бесконечным просторам.
Он соорудил петлю с математической точностью, которой всегда гордился.
– Прощай, Англия, – произнес он, вставая на банкетку. – Ты так и не стала мне матерью. Мать у меня одна, и она сейчас, наверное, заносит снегом Красную площадь… Красота-то какая!
С этой мыслью о заснеженном Кремле и запахе мандаринов Борис Абрамович сделал свой последний шаг, надеясь, что первым, кого он встретит «там», будет архангел с легким петербургским акцентом и в кителе подполковника.
Григорий Григорьевич считал себя рыцарем просвещения. Именно поэтому в одно дождливое утро он стоял у «скворечника» для буккроссинга в городском парке, прижимая к груди томик Канта «Критика чистого разума».
– Иди, дружок, – прошептал Григорий Григорьевич, запихивая Канта между облезлым справочником «Болезни копыт крупного рогатого скота» (1974 г.) и любовным романом «Страсть в тени кактуса». – Найди своего достойного читателя.
Григорий Григорьевич спрятался за ближайшим дубом, чтобы зафиксировать триумф интеллекта.
Первой к полке подошла молодая мама с коляской. Она мельком глянула на Канта, вздохнула и взяла «Болезни копыт» – видимо, чтобы подложить под сломанную ножку детской кроватки.
Затем возник студент. Он долго изучал обложку «Критики», даже открыл ее, но на фразе «Трансцендентальное единство апперцепции» икнул, перекрестился и быстро сунул книгу обратно.
Через час у шкафа затормозил подозрительный субъект в кепке. Он воровато огляделся, схватил Канта, засунул его под куртку и скрылся в кустах. Григорий Григорьевич возликовал: «Вот она, тяга к истине! Даже низы тянутся к свету!»
Движимый научным любопытством, он последовал за счастливчиком. Субъект привел его на заброшенную детскую площадку, где на скамейке сидели двое коллег по интересам.
– Гляди, Михалыч, – сказал похититель Канта, оценивающе щупая страницу. – Бумага-то какая! Тончайшая, рисовая, почти прозрачная. Это ж не книга, это стратегический запас папиросной бумаги! Тут три сотни страниц – нам на весь сезон хватит, еще и на заначку останется. А обложка какая дубовая! Ею же воблу чистить – одно удовольствие, чешую на раз сшибает!
Григорий Григорьевич почувствовал, как его собственное единство апперцепции дало трещину. Но в этот момент из кустов вышел третий персонаж – местный дворник дядя Вася.
– Слышь, интеллигенция, – гаркнул он, отбирая книгу. – Это ж Кант! У него же в основе моральный закон внутри нас и звездное небо над нами! А вы – воблу… Тьфу на вас!
Дядя Вася бережно обтер Канта рукавом и… отнес его обратно в шкаф. Положил рядом со «Страстью в тени кактуса».
Григорий Григорьевич вышел из своего укрытия, подошел к шкафу и решительно забрал «Критику чистого разума» домой. А вместо нее положил свежий детектив «Убийство в библиотеке».
Через пять минут книгу забрали. Мир снова обрел равновесие. В конце концов, буккроссинг – это не про то, чтобы все стали философами, а про то, чтобы книга нашла того, кому она в данный момент нужнее. Даже если это просто способ скоротать время в очереди к стоматологу.
А Канта Григорий Григорьевич решил перечитать сам. На всякий случай. Вдруг он там что-то про воблу пропустил.
Профессор Зигмунд Фрейд сидел в шезлонге на заоблачном пляже вечности и пытался сосредоточиться на свежем выпуске «Вестника психоанализа». Однако сосредоточиться не получалось. Зигмунд чувствовал: где-то внизу, в мире смертных, происходит нечто такое, от чего его собственное либидо, давно сданное в архив, начинает нервно икать.
А в это время в обычном московском офисе Эммануил Петрович Шпильман пытался съесть банан.
С точки зрения стороннего наблюдателя, Эммануил Петрович просто обедал. Но если бы Фрейд взглянул на это, он бы не просто нервно курил свою толстую сигару – он бы ее съел, не снимая кольца.
Эммануил медленно, с каким-то тягучим томлением, потянул за край желтой шкурки. Кожица поддалась с влажным, едва слышным шелестом, обнажая упругую, кремовую плоть плода. Эммануил замер, глядя на то, как на кончике банана выступила крошечная капля сока. Он облизал губы, и этот жест был настолько выразительным, что у кактуса на подоконнике подогнулись иголки.
– Эммануил Петрович, – прошептала секретарша Леночка, входя в кабинет с отчетом. – У вас… э-э… принтер зажевало.
Она смотрела не на принтер. Она смотрела на то, как Эммануил Петрович погружает зубы в мякоть. Его кадык совершил медленный, ритмичный вояж вверх и вниз. В воздухе повисло такое густое напряжение, что его можно было нарезать ломтиками и подавать к десерту.
На небесах Фрейд уронил пенсне в песок.
– Das ist unglaublich! – пробормотал он. – Я всю жизнь доказывал, что банан – это не просто банан. Но этот человек… он превращает обычный перекус в акт грехопадения! По сравнению с ним, я – просто невинный младенец, играющий в погремушки.
Зигмунд официально «отдыхал». В обоих смыслах. Он отдыхал в своем шезлонге, и он безнадежно «отдыхал» как теоретик, потому что Эммануил Петрович только что начал открывать банку со сгущенкой.
Процесс вонзания консервного ножа в податливую жесть был обставлен с такой страстью, что Леночка незаметно расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Когда из узкого отверстия медленно, лениво потекла густая, янтарно-белая струя, Эммануил Петрович прикрыл глаза от наслаждения. Он не просто ел – он вступал в глубокий психологический контакт с углеводами.
– Эммануил Петрович, – выдохнула Леночка, – отчет… его нужно… подписать.
Эммануил взял ручку. Это была массивная, тяжелая перьевая ручка с золотым наконечником. Он ласкал ее пальцами, прежде чем решительно вонзить перо в белизну бумаги. Росчерк был широким, влажным и неприлично размашистым.
Фрейд в небесах отшвырнул газету.
– Все, – сказал он, снимая шляпу. – Я ухожу на пенсию. Я писал о подсознательном, а этот тип живет в нем, как в джакузи. Мои трактаты о символизме – это детские раскраски по сравнению с тем, как он мажет масло на багет.
Профессор прикрыл глаза, слушая, как внизу Эммануил Петрович, причмокивая, облизывает ложку. Зигмунд понимал: пока в мире есть люди, способные ТАК смотреть на заварное пирожное, психоанализу делать нечего.
Фрейд окончательно улегся в шезлонге, натянул панаму на нос и признал поражение. В номинации «Скрытый подтекст бытия» Эммануил Петрович Шпильман взял гран-при, оставив старика Зигмунда тихо отдыхать в тени его собственного неосознанного.
30 декабря Дед Мороз по фамилии Сидорчук сидел в каморке при ЖЭКе и угрюмо смотрел на мешок. В мешке что-то подозрительно булькало и шуршало.
– Все, – сказал Сидорчук, поправляя съехавшую бороду из ваты. – Настало время возмездия. Это будет рассказ не про «елочка, гори», а про «кто не спрятался – я не виноват».
Первым в списке значился Илья Петрович из 42-й квартиры. Тот самый, который в прошлую новогоднюю ночь в три часа утра решил, что его перфоратор – это идеальный музыкальный инструмент для аккомпанемента песне «Рюмка водки на столе».
Сидорчук постучал.
– Кто там? – просипел за дверью похмельный голос.
– Счастье привалило! – гаркнул Дед Мороз.
Когда Илья Петрович открыл, Сидорчук вручил ему огромную коробку.
– Это вам ЗА Новый год, – веско сказал он.
Внутри был профессиональный караоке-набор, который автоматически включался в 6 утра и пел голосом Стаса Михайлова: «Без тебя-а-а-а…». Причем громкость была заблокирована на максимуме, а кнопка «выкл» находилась внутри бетонной стены у соседей снизу.
Следующей была Клавдия Степановна, любительница запускать салюты прямо с балкона, отчего у Сидорчука в прошлом году чуть не сгорели сани (точнее, припаркованная «Ока»).
– С праздничком! – Сидорчук протянул ей сверток. – Это вам ЗА Новый год.
В свертке оказался «Вечный Бенгальский Огонь». Он не гас. Вообще. Клавдия Степановна металась по квартире, пытаясь засунуть его в унитаз, но он продолжал радостно искрить даже под водой, освещая ее быт ярким магниевым пламенем, от которого у кота случилась экзистенциальная депрессия.