Леонид Карпов – Джордано Коперник из Галилеи (страница 3)
Аркадий Павлович лежал, придавленный Элеонорой, и чувствовал, что пульс в его висках выстукивает марш «Прощание славянки», переходящий в танго.
– Вы настоящий лев, – прошептала она, перебирая пальцами его седые, но все еще густые вихры. – Такой напор… Такая твердость… характера.
Аркадий Павлович посмотрел в ее горящие глаза и понял: паспорт беззастенчиво лжет. Внутри него все еще жил кавалерист, готовый к затяжным маневрам.
– Знаете, Элеонора, – сказал он, аккуратно перехватывая ее за талию и чувствуя, как внутри разливается первобытная уверенность. – Чемодан – это только начало. У меня в запасе еще много… инструментов.
И, судя по тому, как Элеонора погасила лампу, ремонт предстоял капитальный, долгий и с неоднократным повторением пройденного материала. Потому что возраст – это просто цифра, а мужчина – это состояние, которое никаким валидолом не испортишь.
Снег валил хлопьями, превращая предновогоднюю Москву в нарядный торт с белковым кремом. Марина и Лена сидели в крошечной кофейне, спрятавшись от суеты за панорамным окном. Воздух между ними был пропитан ароматом корицы, какао и тем специфическим женским напряжением, которое возникает аккурат тридцатого декабря.
– Я в тупике, Лен, – Марина обреченно перемешивала пенку на латте. – Что подарить Игорю? Галстуки он не носит, парфюма – на три жизни вперед, а дрель у него уже такая, что сама может построить дачу и уйти в отпуск.
Лена, чьи глаза всегда искрились чуть больше дозволенного приличным замужним дамам, отставила чашку.
– Ой, не делай из этого трагедию. Я давно вывела формулу: дарю ему то, что потом может пригодиться мне. В прошлом году подарила ему шелковые простыни цвета «ночной океан». Он, конечно, хмыкнул, но спим-то мы на них оба. А кожа на этом шелке, знаешь ли, выглядит… возбуждающе контрастно.
Марина вздохнула и поправила выбившуюся прядь.
– Нет, Лен, я серьезно. Я хочу подарок именно для него. Чтобы он почувствовал себя… ну, не просто мужем, который выносит мусор, а Мужчиной. Чтобы у него глаза загорелись, как в тот вечер на катере в Черногории!
Лена внимательно посмотрела на подругу. Взгляд Марины был мечтательным и немного голодным.
– А, – протянула Лена, и в ее голосе зазвучали бархатные нотки. – В таком случае, дорогая, забудь про полезность. Купи ему… исключительное неудобство.
– Что? – Марина нахмурилась.
– Купи ему очень дорогие, очень узкие итальянские брюки из тончайшей шерсти. Или атласные боксеры на размер меньше, – Лена наклонилась вперед, понизив голос до заговорщического шепота. – Понимаешь, в чем фокус? Мужчина в одежде, которая слегка… э-э… ограничивает его свободу, меняется на глазах. Он начинает двигаться медленнее, осторожнее. Каждое движение становится весомым. Он постоянно чувствует присутствие ткани на своей коже. Это создает внутри него такое напряжение, которое ищет выход.
Марина прикусила губу, воображая Игоря в чем-то подобном.
– Но он же будет злиться, что ему тесно!
– В том-то и прелесть, глупенькая! – Лена тихо рассмеялась. – Он будет злиться, ерзать в кресле и поглядывать на часы. К полуночи, когда шампанское ударит в голову, единственным его желанием будет – избавиться от этого «подарка». А так как праздник общий, помогать ему в этом будешь ты. И поверь, когда ты начнешь расстегивать эти чертовски тугие пуговицы, он оценит твою заботу так, как не оценил бы ни одну дрель в мире.
Лена подмигнула и добавила:
– Это подарок, который мужчина сначала ненавидит, а через пять минут после того, как его сняли, объявляет лучшим в жизни. Потому что ничто так не распаляет страсть, как долгожданное освобождение из красивого плена.
Марина молчала минуту, глядя на то, как тает снежинка на стекле. Потом она решительно схватила сумочку.
– Пошли.
– Куда?
– В тот бутик на углу. Кажется, я видела там одни невыносимо узкие брюки цвета «мокрый асфальт». И к ним, пожалуй, нужна очень сложная рубашка… с огромным количеством мелких, капризных пуговиц.
Лена довольно улыбнулась. Она знала: этот Новый год у Марины будет очень, очень долгим. И совершенно точно – нескучным.
Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри закипает сладкое предвкушение. Сегодня был их «день икс» – годовщина, которую они решили отметить в декорациях былого безрассудства.
Он помнил, как три года назад, когда она была просто его девушкой, каждый вечер превращался в тактическую операцию. Они вжимались друг в друга в лифтах, едва дотерпев до этажа, и ее кружевное белье, случайно выглядывавшее из-под джинсов, действовало на него сильнее, чем объявление о выплате годовой премии. Тогда все было пропитано острым ароматом запретности и спешки.
– Ну что, детка, – шепнул он, подхватывая ее сзади и вдыхая знакомый аромат духов, – вспомним молодость?
Она, облаченная в то самое шелковое платье, которое когда-то заставляло его забывать собственное имя, обернулась. В ее глазах вспыхнул знакомый огонек. Она медленно провела ладонью по его груди, спускаясь к ремню. Он сглотнул.
– Прямо здесь? – выдохнула она, кивая на кухонный стол. – Как в тот раз, когда у тебя еще были соседи по коммуналке?
– Именно, – он подхватил ее под бедра. Сердце колотилось в ритме бешеного драм-н-бейса. Он уже представлял, как она улыбнется, вспоминая все те моменты, которые он, казалось, знал наизусть, но по чему так отчаянно скучал в режиме «сон-работа-ипотека».
Он прижал ее к столешнице. Она выгнулась, ее пальцы запутались в его волосах. Градус ностальгического напряжения в кухне мог бы вскипятить чайник без электричества. Воздух стал густым как нуга.
И тут она замерла. Ее взгляд, только что туманный от воспоминаний, вдруг сфокусировался на чем-то за его плечом.
– Послушай… – прошептала она.
– Да, любимая? – он начал покрывать поцелуями ее шею.
– Слушай, ты фильтр в аквариуме промыл? Он же гудит.
Он замер. Романтический туман в голове развеялся, обнажив суровую реальность.
– Ну какой фильтр? Мы же… у нас же…
– И посмотри на смеситель, – продолжала она, уже не так томно, а скорее с интонацией прораба. – Опять капает. Я вчера просила прокладку поменять.
Он медленно отстранился. Шелк платья больше не казался ему предвестником бури – теперь он видел на нем пятнышко от соуса, которое они не вывели в прошлый вторник.
– Знаешь, – вздохнул он, поправляя рубашку, – девушки явно меняются, когда становятся официальными женами.
– В смысле? – обиделась она. – Я что, стала менее интересной?
– Нет, – он грустно улыбнулся, доставая из шкафчика разводной ключ. – Ты стала более хозяйственной. А хозяйственность – это главный враг внезапных порывов. Потому что на столе, как выясняется, крошки, а под столом – немытый плинтус.
Она посмотрела на него, потом на кран, потом на свое декольте.
– Ладно, – сказала она, решительно расстегивая молнию на платье. – Черт с ним, с краном. Давай я буду твоей «девушкой» еще пятнадцать минут, а потом ты станешь моим «мужем на час» и все-таки починишь эту железку?
Он бросил ключ в раковину. Грохот металла о нержавейку стал стартовым пистолетом. Все-таки статус жены имел свои плюсы: она точно знала, какими аргументами заставить его работать… и не только.
Борис Абрамович сидел в своем поместье, задумчиво вертя в руках стакан с чаем. Английский чай казался ему пустой водой. В нем не было той густой, ядреной заварки из граненого стакана, которая в свое время давала энергию перекраивать карту страны.
Он подошел к окну. Вид на Аскот был безупречен, и именно это бесило.
– Слишком прилизано, – ворчал Борис Абрамович. – Ни души, ни размаха. Вот помню, едешь в подмосковную резиденцию в октябре… Грязь летит из-под колес, березки стоят голые, сиротливые, но в этой серости столько жизни! Столько смыслов! А тут? Белки по расписанию бегают. Скука смертная.
Он сел за стол, достал лист бумаги и дорогую ручку. Ностальгия навалилась так сильно, что перед глазами поплыли образы: шумные приемы в «Резиденции на набережной», споры до хрипоты о судьбах Отечества, запах свежих газет, в которых каждое утро печатали его фамилию. Там он был демиургом, гроссмейстером, живым нервом огромной страны. А здесь он был просто «пожилым эмигрантом с сомнительным прошлым».
– Надо написать Володе, – прошептал он. – Он поймет. Он же тоже из той эпохи, когда мы могли горы сворачивать.
Он начал писать, и слова сами ложились на бумагу, пропитанные искренней, почти детской тоской по дому: