Леонид Карпов – Джордано Коперник из Галилеи (страница 5)

Затем Дед Мороз навестил компанию молодежи, которая в прошлый раз закидала его Снегурочку снежками с песком.

– Нате, соколики. Это вам ЗА Новый год.

Он оставил им ящик безалкогольного шампанского, которое по вкусу напоминало рассол из-под оливок, смешанный с аспирином, и имело магическое свойство: от него не пьянели, но голова начинала болеть сразу, превентивно.

К полуночи Сидорчук стоял посреди двора. Мешок опустел. Вокруг выли сигнализации, где-то за стеной Илья Петрович рыдал под «Все для тебя», а из окна Клавдии Степановны бил свет, как от старта ракеты на Байконуре.

– Ну что, – Сидорчук снял красный колпак и вытер пот со лба. – Справедливость восторжествовала.

В этот момент из подъезда выбежала маленькая девочка в костюме снежинки.

– Дедушка! – закричала она. – А мне?

Сидорчук вздрогнул. Про нее-то он и забыл. Если бы наш герой составлял на эту девочку протокол, там было бы написано:

Акустический террор. Именно эта «снежинка» в прошлом году в семь утра первого января начала проверять на прочность новый металлический ксилофон, подаренный родителями. Звук «дзынь-дзынь» в пустой панельной многоэтажке разносился лучше, чем перфоратор Ильи Петровича, пробивая мозг соседей до самого копчика.

Сладкий саботаж. Это она в прошлом году честно пообещала Дедушке Морозу «рассказать стишок», но на середине забыла слова, расплакалась и требовала конфету за «моральный ущерб» в течение сорока минут, пока у Сидорчука не задымилась борода.

Биологическое оружие. Девочка была тем самым «нулевым пациентом», который пришел на детскую елку с легким насморком, после чего весь штат ЖЭКа, включая Деда Мороза и Снегурочку, пролежал с температурой весь январь.

Он пошарил в пустом мешке и нашел там одну-единственную маленькую хлопушку, которую берег для начальника ЖЭКа.

– На, держи, деточка. Это тебе ЗА Новый год.

Девочка дернула за веревочку. Из хлопушки вылетело облако блесток, которое мгновенно прилипло к лицу Сидорчука, к его ватной бороде и новой куртке. Блестки были нанотехнологичные – такие не отмываются до самой Пасхи.

Сидорчук вздохнул, глядя на свое сияющее отражение в витрине.

– Ну да, – прошептал он, – все честно. Это мне… ЗА Новый год.

Аркадий Павлович вошел в спальню с таким видом, будто только что закончил симпозиум в Афинах, а не просто почистил зубы. На нем был шелковый халат цвета «античной полночи», подпоясанный с той небрежностью, которая требует сорока минут тренировок перед зеркалом.

Елена полулежала в облаке кружев, листая томик Платона – скорее для декорации, чем для просвещения. Она знала: сейчас начнется.

Аркадий замер у окна, глядя на огни ночного города. Свет фонаря выгодно подчеркивал его волевой профиль и едва заметную седину на висках – ту самую, которая, по его глубокому убеждению, добавляла ему пятьсот очков к харизме и сто к IQ.

– Знаешь, Леночка, – произнес он голосом бархатным, как выдержанный коньяк, – чем больше я погружаюсь в пучину мироздания, тем отчетливее осознаю одну истину.

Он обернулся. Его взгляд, томный и одновременно пронзительный, медленно скользнул по изгибу ее бедра.

– Какую же, Аркаша? – выдохнула она, едва сдерживая смешок.

Аркадий подошел ближе. Он опустился на край кровати, обдав ее ароматом дорогого парфюма с нотками сандала и запредельного самомнения. Он взял ее руку и начал медленно, почти гипнотически, поглаживать ладонь.

– Я знаю… – он сделал паузу, драматичную, как финал греческой трагедии, – что я ничего не знаю.

Елена приподняла бровь:

– Сократ?

– О, Сократ был велик, – великодушно согласился Аркадий, чьи пальцы тем временем уже деликатно исследовали территорию ее запястья. – Но он лишь нащупал верхушку айсберга. Мое «незнание» – это не пустота. Это бездонный океан мудрости, настолько глубокий, что я сам порой пугаюсь его масштабов. Я стою на берегу своего интеллекта, Леночка, и смотрю в бездну… и бездна подмигивает мне в ответ.

Он придвинулся вплотную. Его дыхание коснулось ее шеи.

– Когда я говорю, что ничего не знаю, я имею в виду, что обыденные знания – физика, метафизика, курс биткоина – это шелуха. Истинное знание… оно здесь. В этом моменте. В вибрации эфира между нами.

Он медленно распустил пояс халата. Шелк соскользнул с его плеч с таким звуком, будто само Мироздание аплодировало этой скромности. Аркадий выглядел как человек, который не просто «ничего не знает», а как человек, который лично подписал указ о создании Вселенной, но из природной скромности решил остаться инкогнито.

– Я – чистый лист, – прошептал он, притягивая ее к себе. – Но этот лист исписан невидимыми чернилами гениальности. Ты готова… прикоснуться к тайне моего неведения?

Елена посмотрела в его глаза, сияющие от самолюбования, и поняла: спорить бесполезно. Проще было признать его величайшим мыслителем современности, тем более что «незнание» Аркадия в вопросах анатомии и практики было куда менее спорным, чем его познания в философии.

– О, мой маленький Сократ, – прошептала она, гася лампу. – Давай уже перейдем от теории к практике. Только, умоляю, не пытайся во время процесса цитировать Аристотеля.

– Аристотель был занудой, – отрезал Аркадий, окончательно погружаясь в «бездну», – я же… я просто скромный искатель истины.

В темноте послышался шорох шелка и самодовольный вздох человека, который точно знал: даже если он ничего не знает, делает он это лучше всех в этом районе.

На двери кабинета висела массивная табличка: «ТИШИНА – ЗДЕСЬ РАБОТАЕТ ГЕНИЙ». Она была выполнена готическим шрифтом, а снизу мелким почерком было добавлено: «Шепот приравнивается к государственной измене».

Внутри «гений» в лице Эдуарда Петровича работал в поте лица. Работа заключалась в том, чтобы максимально бесшумно разворачивать фантик от карамельки «Барбарис». Это была тонкая, ювелирная операция. Стоило целлофану предательски хрустнуть, как образ великого мыслителя, парящего в эмпиреях, мог рухнуть.

Эдуард Петрович был ведущим специалистом по… никто точно не знал, по чему именно. Его отдел назывался «Департамент стратегического предвосхищения», что позволяло ему законно смотреть в окно по четыре часа в день, принимая позу «Мыслителя» Родена.

Внезапно в коридоре раздался топот. Эдуард Петрович замер. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова стажера Вадика. Вадик был молод, полон энергии и еще не осознал святость таблички.

– Эдуард Петрович, там принтер зажевал… – начал было он.

Эдуард Петрович медленно, как в замедленной съемке, поднял палец к губам. Его глаза расширились, выражая вселенскую скорбь по внезапно оборванной нити гениальной мысли.

– Тс-с-с… – прошипел он с такой силой, что со стола сдуло пару пустых фантиков. – Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Я только что почти вывел формулу идеального офисного климата!

– Извините, – прошептал Вадик, пятясь. – Но там из принтера дым идет…

– Дым – это тлен, – величественно махнул рукой Эдуард Петрович. – Дым материален. А моя мысль была эфемерна! Уходи, осквернитель тишины.

Вадик исчез. Гений вздохнул и потянулся за следующей конфетой. Тишина в кабинете стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом.

Через час дверь снова дрогнула. На этот раз вошла бухгалтер Маргарита Степановна. Она не шептала. Она не деликатничала. Она бахнула на стол папку с отчетами.

– Гений, подписывай. Иначе зарплаты не будет.

Эдуард Петрович открыл рот, чтобы указать на табличку, но Маргарита Степановна опередила его:

– Если тишина – это золото, то твоя табличка, Эдик, – это самородок чистой лени. Подписывай, а то я сейчас включу здесь режим «Разъяренная женщина», и твоя «гениальность» детерминируется до уровня инфузории-туфельки.

Эдуард Петрович вздохнул, быстро подписал бумаги и снова принял позу мыслителя. Когда бухгалтер ушла, он осторожно выглянул в коридор. Там стоял Вадик.

– Эдуард Петрович, а почему ей можно шуметь?

Гений поправил очки и важно произнес:

– Видишь ли, Вадик… Против зарплаты даже гениальность бессильна. Это единственная константа в этом хаотичном мире.

Он закрыл дверь и запер ее на засов. Предстояла самая сложная работа – дневной сон в условиях повышенной секретности. Ведь истинный гений знает: тишина нужна прежде всего для того, чтобы не проснуться от собственного храпа.

В московском министерстве наступил обеденный перерыв. Молодой стажер Артем, коренной москвич, решил блеснуть инициативностью перед начальником отдела, Иваном Ивановичем.

– Иван Иванович, – бодро начал Артем, – я тут отчет подготовил по расширению Москвы. Предлагаю построить новый деловой центр где-нибудь в районе Мытищ…

Иван Иванович медленно отложил в сторону бутерброд с корюшкой, поправил шарф (хотя в кабинете было +25) и посмотрел на Артема с глубокой, почти вековой грустью.

– Тема, – тихо сказал он. – Какие Мытищи? Ты что, забыл, где мы работаем?

– В Москве, на Охотном ряду! – чеканя слова, ответил стажер.

Иван Иванович вздохнул, встал и подошел к карте России. Он закрыл ладонью Москву и ткнул пальцем чуть выше и левее.

– Слушай сюда, юноша. Москва – это для отчетности. Здесь мы просто… как бы это сказать… на гастролях. Ты видел наш график совещаний?

– Ну, по понедельникам видеосвязь…

– Не «видеосвязь», Тема, а сеанс связи с Родиной. Обрати внимание: почему, как только в Москве наступает важный праздник, наше руководство внезапно «отбывает с рабочим визитом» на берега Невы? Потому что там – розетка, от которой все питается. А здесь – просто удлинитель.