Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 9)

Катя забрала у него бобровскую гитару и выдала яростный, обжигающий рифф:

– Пей осторожно, Олег! После первой стопки ты почувствуешь, как внутри просыпается оборотень. После второй – поймешь, что «богатые тоже плачут». А после третьей – тебе станет абсолютно наплевать на все ураганы и злые туманы! Да будет так!

– Ну, мать, ты даешь… – Олег покачал головой, и на его лице проступила смесь ужаса и дикого любопытства. – Ладно, попробую, готовь огнетушитель. А закусывать чем?

– А закусывать, Олег, исключительно левобережным азартом. Ну что, снимем пробу?

*

Апрель в Воронеже выдался ядреным: воздух на Левом Берегу пах весенней землей и жженой резиной. Катя сидела на капоте «девятки» прямо у ворот ГСК, грея лысину на первом настоящем солнце. Из колонок летело разухабистое и горькое: «Пасха-а-а!». Когда Хой запел про банку на три литра, Катя довольно крякнула и посмотрела на Олега.

– Слышь, Олег, вот это я понимаю – наш, воронежский диалог с вечностью! – Катя вскочила, поправляя лямку комбинезона, и в косых лучах солнца ее небритые подмышки блеснули той самой «левобережной» честностью, которая заменяла ей все святыни. – Юрич тут выдал главную тайну нашей души: мы даже с покойниками общаемся как с соседями по лестничной клетке.

Она спрыгнула на бетон и принялась мерить гаражную линию шагами, азартно размахивая руками:

– Ты посмотри, какая тут интимность! «Я покрашу яйца, хоть их в брюках и не видно»… Это же чистый панк-задор, Олег! Это про то, что ты делаешь что-то не для соцсетей, а для себя и для тех, кто уже в земле. Хой пришел на погост не плакать, он пришел тусить со своей родней. Сесть на скамеечку, бахнуть самогона прямо на плиту… Это же высшая степень любви – признать, что дед там может черта на себе в сортир таскать. Никакого пафоса, только жизнь, которая продолжается даже в могиле.

Катя хищно прищурилась, пригубив из банки «Апрельский КЗ». «Олег, – любила повторять она, – если у тебя в душе хоть раз в день не случается короткое замыкание, значит, ты не живешь, а просто занимаешь место в пространстве!»

– А этот жандарм пьяный? – продолжила Катя. – Юра правильно сказал: «ему ни грамма не дам». Потому что память – это только для своих. Сегодня люди ходят на кладбища как на субботник, а Юрич ходил туда как в гости. Он стер границу между «здесь» и «там». Для него Пасха – это не куличи в целлофане, это трехлитровая банка домашнего первача и честный разговор с бабкой.

Она подошла к Олегу и прижалась к нему, обдав запахом весны и дегтя:

– Мы с тобой в «Ядреном» тоже чтим память, Олег. Только по-своему. Наш «Орленок» – это «Вальпургий», наш погост – весь этот Левый Берег. Мы будем пить за тех, кто не дожил до сегодняшнего дня, и ставить им наши басы вместо поминальных свечей. Потому что, пока мы про них помним так – с матом, самогоном и рок-н-роллом – на них реально «нет закона».

Катя выхватила бобровскую гитару и выдала залихватский проигрыш:

– Наливай за бабку, за деда и за Юрича! Пусть им там не будет тесно, пока мы тут даем огня. Пасха-а-а, Олег! Весна пришла, а значит, мы еще повоюем! Погнали на Бакинку, навестим по-нашему!

*

Конец апреля накрыл Воронеж оглушительным цветением сирени, чей аромат на Левом Берегу мешался с запахом свежего гудрона и предвкушением больших перемен. Катя сидела на капоте «девятки», закинув ногу на ногу так, что край ее кожаной юбки опасно взлетал вверх при каждом движении.

– Все, Олег, – она отхлебнула из горлышка «Медовухи по-левобережному», – игры кончились. Наступает время большой жатвы. В парке «Алые Паруса» сегодня неофициальный слет, и мы должны выглядеть так, чтобы сам Хой на небесах попросил прибавить громкости.

Она достала из багажника черный пакет, из которого извлекла нечто, отдаленно напоминающее рыцарские доспехи, но из латекса и заклепок.

– Это мой счастливый «концертный» набор, – промурлыкала она, прищурившись. – Надень на меня этот корсет. Только затягивай так, чтобы я едва могла дышать. В «Секторе» кислород не нужен, здесь дышат драйвом.

Олег подошел к ней. Его пальцы, ставшие за весну уверенными и сильными, коснулись прохладного материала на ее спине. Шнуровка поддавалась медленно, и с каждым движением Катя выгибалась все сильнее, издавая звуки, которые не имели ничего общего с музыкой, но идеально попадали в ритм его сердца.

– Туже… – шептала она, оборачиваясь. – Еще туже. Чтобы искры из глаз, как от бензопилы.

Когда дело было сделано, Катя выглядела как богиня гаражного апокалипсиса. Она резко развернулась, обхватив Олега за шею руками, пахнущими кожей и весенним ветром.

– А теперь – последний штрих, – она вытащила из-за голенища сапога маленькую фляжку с надписью «Прощай, рассудок». – Это настойка на полыни и диком меде. Один глоток – и ты услышишь, как поют соловьи на Чижовке. Два – и ты сам станешь соловьем.

Они выпили одну на двоих, и мир вокруг окончательно потерял четкие контуры, оставив только ощущение полета. Катя запрыгнула на водительское сиденье, включила «Метаморфозу» на полную мощность, и машина, взвизгнув шинами, рванула в сторону водохранилища.

– Слышишь? – кричала она, перекрывая гитарный рев. – Это тот самый год, когда мы наконец-то перестали притворяться нормальными!

На набережной уже вовсю пылали костры. Сотни людей в коже и дениме хором выводили «Лирику», и этот звук, казалось, мог остановить течение Дона. Катя выскочила из машины и, схватив Олега за руку, потащила его в самую гущу толпы.

– Танцуй со мной! – приказала она, и ее тело в тесном корсете двигалось так провокационно, что даже суровые байкеры на мгновение забывали про свое пиво.

В какой-то момент, когда над водохранилищем бахнул праздничный салют, Катя прижала Олега к парапету. Ее губы были горячими, как асфальт в полдень, а в глазах плясали отражения фейерверков и вечного воронежского бунтарства.

– Ты прошел инициацию, – выдохнула она ему в самые губы. – Теперь ты не просто правый берег. Ты мой личный «Сектор»… и у нас впереди целое лето, чтобы сжечь этот город дотла нашей страстью.

И пока над Воронежем гремела «Демобилизация», Олег понял: эта весна была лишь прелюдией. Настоящий рок-н-ролл только начинался.

*

Май в Воронеже стартовал не с демонстраций, а с густого, липкого тумана, который выполз из камышей Коровьего озера и сожрал все фонари на ВАИ. Катя сидела на крыше гаража №35, скрестив ноги, и в свете полной луны ее лысая голова казалась магическим шаром. Из колонок рвался «хоррор-метал» – та самая «Вальпургиева ночь».

Когда Хой закричал про шабаш, Катя резко вскинула руки вверх, и Олег, стоявший внизу у «девятки», в сотый раз замер: в этом лунном свете ее «левобережные» заросли подмышками выглядели как крылья какой-то ночной птицы, дикой и свободной.

– Слышь, Олег, нах! Вот она – ночь нашего триумфа! – Катя спрыгнула вниз, едва не задев плечом край крыши. – Все эти мажоры празднуют Хэллоуин, рядятся в покупные тряпки, а у нас тут – реальный готический коктейль, замешанный на нашем черноземе!

Она хищно прищурилась, прикусив губу, и в ее глазах заплясали бесовские искры:

– Ты вслушайся в этот ядреный эротизм тьмы! «Мы с ведьмами в ромашку поиграем в эту ночь»… Это же не просто про секс, Олег, это про полное отрицание всех правил. Юрич здесь спел о том, что панк – это и есть современное ведьмовство. Нас «предали анафеме» еще когда мы первую бобровскую гитару в руки взяли и «Измор» в банку залили. Мы в черном списке этого города с рождения!

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом дегтя и какого-то странного, дикого азарта:

– Хой знал: мы чисты, потому что мы честны в своем безумии. Сегодня люди так боятся костров инквизиции – осуждения, штрафов, косых взглядов – что готовы поджать хвосты еще до рассвета. А мы – нет! Мы будем играть этот рок, даже если в полдень нас всех кинут на костры общественного мнения.

Она схватила Олега за шкибот и притянула к себе. Ее лысый лоб коснулся его лба:

– Вальпургиева ночь – это когда ты понимаешь: завтра может быть костер, но сегодня – шабаш! Бери свою монтировку. Сегодня такая ночь, что даже черти перекрестятся от наших басов.

Катя выхватила бутылку и салютовала луне:

– За всех ведьм и вурдалаков Левого Берега! За тех, кто не боится быть в черном списке! Сегодня мы – слуги драйва, и нам на все плевать! Погнали, Олег, метла заправлена, «девятка» рычит! А-а-ай!

*

Июнь заглядывал в щели бокса №35 пыльными лучами, а Катя, развалившись в старом кресле, выуженном из заброшенного санатория под Сомово, слушала хоевскую песню «Спокойной ночи, малыши!». Когда финальное «А-а-а-а!» Юрича потонуло в грохоте гитар, она стряхнула невидимую пылинку со своей идеально лысой головы и посмотрела на Олега:

– Слышь, Правый Берег, нах. Ты вот думаешь – просто стеб над детской передачей? А вот ни хуя. Это же психоанализ на языке Левого Берега. Юрич тут выдал главную тайну нашего воспитания.

Она встала, поправила лямку комбинезона, которая так и норовила соскользнуть с плеча, обнажая «левобережную» небритую подмышку, и принялась дирижировать невидимым оркестром:

– «Пела песни про волков, про чертей, про упырьков»… Понимаешь, Олег? В Воронеже нас с колыбели не розовыми соплями кормили, а настоящим хоррором. Нас не пугали бабайками, нас готовили к реальности! Мать Хоя, когда пела про упырьков, она же интуитивно вкладывала в пацана иммунитет к этой жизни. Поэтому мы и выросли ядреными. Мы мочились по ночам, да, но зато потом, когда выросли, нас уже ни один реальный вурдалак из городской администрации напугать не смог.