Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 11)

Она придвинулась вплотную. В тесном пространстве бани было жарко от печки и еще жарче от ее близости. Катя поднесла кружку к его губам, и Олег почувствовал, как обжигающая жидкость встречается с ледяной водой, капающей с ее волос.

– Знаешь, – прошептала она, и ее голос вибрировал в унисон с громом снаружи. – «Сектор Газа» – это ведь не просто музыка. Это когда ты чувствуешь кожей каждый удар барабана. Когда тебе не нужно слов, чтобы понять: сейчас будет взрыв.

Она резко толкнула его на скамью, устланную свежим сеном. В руках у нее невесть откуда взялся старый кассетник на батарейках. Щелчок – и по предбаннику разнесся надрывный хрип «Лирики».

– Под эту песню в Воронеже было зачато больше людей, чем под все гороскопы мира, – хохотнула она, нависая над ним. – Давай проверим, не разучился ли ты держать ритм, Правый Берег.

Ее пальцы, пахнущие грозой и азартом, скользнули по его телу. В этот момент мир за пределами бани перестал существовать. Остался только этот безумный ритм, запах сена и Катя – стихия, которую невозможно было приручить, но в которой Олег теперь растворялся без остатка.

Когда ливень стих, и над деревней выплыла огромная, как головка сыра, луна, они лежали на остывающей скамье. Катя лениво выводила пальцем узоры на его груди.

– Слушай, – вдруг сказала она, – завтра надо в город возвращаться. Поедем? Там у «Юбилейного» концерт памяти намечается.

Олег посмотрел в ее счастливые, шальные глаза и понял, что он нашел то, что искал всю жизнь. Не комфорт, не стабильность, а вот этот ядреный драйв, от которого звенит в ушах.

– Поедем, – ответил он. – Только сначала допьем «капсулу времени». Не оставлять же деду недопитое сокровище.

Катя рассмеялась, и этот смех улетел в открытую дверь, в душную воронежскую ночь, где под звездами продолжалась вечная дискография их общей жизни.

*

Катя и Олег возвращались в Воронеж из Каширского, и этот июльский день был самым жарким за все лето. Асфальт на трассе дымился, как свежий косяк, а над водохранкой висело марево, в котором трубы ТЭЦ казались рогами гигантского зверя. Не доезжая до города, они остановились на «диком» пляже, чтобы освежиться. Катя взобралась на бетонный волнорез, скинула тяжелые ботинки и, сверкая идеально гладкой лысиной на беспощадном солнце, врубила песню «Рога».

Когда Юрич затянул про «сорок рог», Катя звонко расхохоталась и лихо закинула руки за голову. В этом знойном мареве ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как два черных флага абсолютной свободы от семейных драм.

– Слышь, Олег, нах! Вот он – гимн эволюции левобережного мужика! – Катя хищно прищурилась, глядя на проплывающую мимо моторку. – Юрич тут выдал гениальный психологический кульбит: превратил позор измены в личный капитал! Если у тебя растут рога, не надо ныть – надо гордиться их размахом, чтобы даже лось в лесу курил от зависти!

Она принялась мерить волнорез пружинистыми шагами, азартно размахивая руками.

– Ты зацени этот ядреный эротизм возмездия! – Катя прикусила губу, хищно улыбаясь. – «Я наставил ей в ответ не рога, а просто шик». Это же манифест активной позиции, Правый Берег! Сегодня люди обсуждают полиаморию и куколдизм, а Хой пел про честный, симметричный ответ. Это же высшая степень коварства – растить рога на голове жены по весне, пока любовник «усами шевелит».

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом первача и разогретого бетона.

– «Мои рога – мое богатство!» – она расхохоталась, запрокинув голову. – Юра знал: в нашем «Секторе» все, что тебя не убивает, делает тебя ветвистее. Это же про статус! Чем больше рог, тем больше опыта. Мы в «Ядреном» тоже по-своему рогатые: нас жизнь бодает, а мы только крепче становимся.

Она перехватила бобровскую гитару и выдала залихватский, «олений» рифф:

– Пей за тех, кто не боится носить свои рога с гордостью, Олег! За жару и за то, чтобы «аппетит» у нас никогда не пропадал. Погнали бодаться с этой реальностью, пока она сама в осадок не выпала! А-а-ай!

*

Июль плавил Воронеж так, что даже тени от памятника Петру Первому казались горячими. Катя и Олег вернулись на Баррикадную, когда над Левым Берегом зависло марево – густое, как Катина домашняя наливка «Чернобыльская вишня».

– Все, Олег, завтра день памяти Юрия Николаевича Клинских, – Катя бросила ключи от «девятки» на тумбочку. – Весь город будет на ушах. Мы должны быть во всеоружии.

Она подошла к окну и распахнула его. Снизу, со двора, доносилось знакомое «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» – это местная молодежь впитывала классику через портативные колонки. Катя обернулась, и в ее глазах плясало то самое опасное пламя, которое Олег научился узнавать с полувзгляда.

– Иди сюда, – прошептала она, и ее голос был низким, как рокот прогретого двигателя.

Она была в одной черной майке-сетке, которая ничего не скрывала от взгляда человека, прошедшего с ней огонь, воду и медные трубы Машмета. Катя достала из шкафа старую кассету в пожелтевшем футляре.

– Это «Черный вурдалак». Редкая запись. Говорят, если слушать ее в темноте и пить чистый спирт, можно увидеть будущее, – она прищурилась. – Но спирт кончился. Осталась только страсть. И чудок «Воронежского».

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал, как металл ее многочисленных пирсингов холодит его кожу, а жар ее тела обещает ночь, по сравнению с которой «Вальпургиева ночь» покажется детским утренником.

– Знаешь, – она прикусила его за ухо, обдавая ароматом мяты и терпкого табака, – многие ищут смысл жизни в книгах. А он здесь. В этом ритме. В этом городе. В том, как ты сейчас сжимаешь мои бедра.

Она потянула его на пол, устланный старыми афишами и кожаными куртками. В колонках заскрежетали первые такты «Сожженной ведьмы».

– Сегодня мы не будем спать, – выдохнула она, расстегивая его ремень. – Сегодня мы будем гореть так, чтобы на правом берегу подумали, будто на ВАСО снова что-то взорвалось.

Над Воронежем вставала душная, пьяная и бесконечно прекрасная ночь. Олег знал: завтра будет похмелье, завтра будут песни у могилы и крики «Хой жив!». Но сейчас была только Катя, ее неистовые руки и вечный, хриплый драйв «Сектора Газа», который стал саундтреком их личного, бесконечного лета.

– На костре сгорела в огне… – прошептала Катя, закрывая глаза, и мир вокруг них окончательно перестал существовать, растворившись в черном золоте воронежской ночи.

*

Катя сидела на перевернутом баке в гараже, меланхолично обкусывая край засохшего чебурека, и слушала «Богатые тоже плачут». Когда Хой в припеве выдал свой классический надрыв, она вскочила, и ее лысина азартно блеснула в свете керосинки.

– Слышь, Олег! Вот она – главная психотерапия нашего «Сектора»! – Катя лихо закинула руки за голову, и в спертом воздухе гаража ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как манифест первобытной справедливости. – Юрич тут выдал формулу счастья для тех, кто сегодня остался за бортом этого цифрового рая. Если у тебя в кармане вошь на аркане, тебя греет только одно: мысль о том, что мажоры за заборами своих коттеджей в Отрадном тоже захлебываются соплями. Потому что им приходится нюхать ту же вонь от локальных очистных сооружений. Перед этим «ароматом» равны и владельцы особняков, и жители хрущевок! И каким бы дорогим ни был автомобиль у жителя элитного коттеджа, он стоит в той же многокилометровой пробке, что и переполненный ПАЗик.

Катя принялась мерить гараж шагами, азартно размахивая куском чебурека.

– Ладно, шутки в сторону. Ты извини, конечно, Олег, что я твой правый берег постоянно с говном смешиваю. Это у меня поэтическая гипербола срабатывает, классовая ненависть, знаешь ли, – она наконец-то остановилась и посмотрела на него. – Мы тут, на Левом Берегу, варимся в своем соку, и нам кажется, что там, за мостом, – сплошной рай с единорогами и фонтанами из «Амаретто».

Катя с ненавистью выкинула чебурек за дверь гаража, где его уже через секунду подхватила обрадованная дворняжка.

– Я знаю, – продолжила девушка, – что за Чернавским мостом тоже хватает районов, где жопа, как у нас. И там тоже водятся свои панки, которым плевать на чистый воздух и модные тренды. В каждом секторе есть свой андеграунд, своя изнанка, которую не показывают по телевизору.

Катя вдруг бросилась к стеллажу и, покопавшись с минуту, достала оттуда карту Воронежа. На ней жирным красным маркером был обведен район между Центральным парком и Северным микрорайоном. Из колонок продолжала доноситься тихая, почти зловещая музыка – «Богатые тоже плачут».

– Слышь, Олег, вот это – наша воронежская Барвиха. Или Рублевка, как угодно, – Катя ткнула пальцем в обведенный участок. – «Долина нищих», как ее народ окрестил. Юмор-то какой!

Она повернулась к Олегу, и ее идеально гладкая лысина блеснула в тусклом свете переноски, как холодное солнце над этой самой «Долиной». Девушка привычно закинула руки за голову. Ее густые «левобережные» заросли подмышками выглядели как два черных флага, поднятых над их гаражным царством.

– Ты зацени этот цинизм, Правый Берег! Там, где у нас ТЭЦ и Шинный завод, у них – Центральный парк и особняки. Там, где мы на аванс едим чебурек на помойке, они болеют от переизбытка икры. И называют это «Долиной нищих». Это же издевательство! Вот кого я имею в виду, когда говорю про правый берег, а не твой облезлый бульвар Фестивальный.