Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 12)

Она снова принялась мерить гараж тяжелыми шагами:

– Подобные коттеджные поселки – это как раз символ того самого разрыва, о котором Хой пел. Он знал, что богатые тоже плачут, только слезы у них дорогие, да и поводы другие. Не потому что похмелиться не на что, а потому что их любимый вонючий сыр под санкции попал или охрана попросила зарплату повысить. Мы тут, в ГСК, живем честнее – у нас все на виду, и грязь, и радость, и отчаяние.

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом настойки «Третья мировая» (смешиваешь спирт с тремя ложками растворимого кофе и щепоткой марганцовки для цвета; и после первой стопки у тебя внутри включается реактор ТЭЦ-1, а глаза начинают светиться в тумане).

– Но мы не рвемся в эту «Долину». У нас своя гордость. Мы – панки Левого Берега, мы выбираем жизнь без фальшивых названий и заборов в три метра.

Она выхватила у Олега бобровскую гитару и выдала яростный, грязный рифф, от которого со стен посыпались гайки:

– Пей за тех, кто в своей «Долине» пухнет от икры, но дохнет от тоски, Олег! За тех, кто не знает, что счастье – оно здесь, в нашем гараже, где мы можем петь песни Хоя так, чтобы окна дрожали. Нам их слезы по барабану.

Катя с минуту помолчала, а потом продолжила:

– Но Юрич уже сказал в своих песнях, что делать. Тут жизненная философия простая! – девушка блеснула глазами. – «Когда мой кулак внедрился в него»… Это же прямое действие, Олег! Сегодня многие прячутся за экранами гаджетов, а Хой предлагал решать вопросы через прямое взаимодействие. Это же понимание – увидеть, что под дорогими одеждами такая же плоть, которая умеет чувствовать боль!

*

Утро 27 июля в Воронеже началось не с кофе, а с того, что Катя торжественно водрузила на кухонный стол двухлитровую банку рассола, в которой плавал одинокий, как забытый аккорд, лавровый лист.

– Все, Олег, хватит нежности, – Катя поправила сползающую лямку майки, обнажая плечо с временной татуировкой «Сектор – сила». – Сегодня тот самый день. Весь город уже гудит, как трансформаторная будка. Юрич отмечал бы свои вторые тридцать лет, если бы он был с нами. Но он и так с нами, я его кожей чувствую.

Она достала из холодильника бутылку беленькой, на которой маркером было выведено: «Святая вода ВАИ».

– План такой, – Катя присела к нему на колени, и Олег почувствовал, что ее кожа пахнет недавним костром и свободой. – Сначала едем на Левобережное. Там сегодня будет весь цвет нации: от профессоров до работяг с «Шинника». Потом – автопробег по Ленинскому проспекту. А вечером… вечером я покажу тебе место на дамбе, где слышно, как бьется сердце Хоя.

Через час их «девятка», украшенная флагом с черепом и костями, влетела в поток таких же безумных экипажей. Из окон машин неслось «Пора домой», «Гуляй, мужик!» и «Туман». Воронеж превратился в одну огромную рок-площадку.

На кладбище было тесно и жарко. Катя шла сквозь толпу, как ледокол, приветствуя каждого второго:

– Здорово, панки! Какие дела? Хой жив!

У могилы Юрия Николаевича стоял густой аромат гвоздик, дешевых сигарет и дорогого коньяка. Катя молча положила на гранит пачку «Примы» и маленькую гитарную струну. Она закрыла глаза, и Олег увидел, как по ее щеке, смывая черную подводку, скатилась одинокая слеза.

– Знаешь, – прошептала она, когда они отошли к забору, – он ведь про каждого из нас пел. Про то, как мы любим, как пьем, как выживаем в этом гребаном мире. Без пафоса. Просто по-нашенски.

Она вдруг резко обернулась к Олегу и притянула его за воротник косухи. В ее глазах, влажных и диких, горел такой огонь, что Олег понял: сейчас начнется настоящая «Газовая атака».

– Поехали в гараж, – выдохнула она. – У меня там заначен альбом «Наркологический университет миллионов». Будем слушать громко. Будем пить жадно. И любить так, чтобы завтра весь Левобережный район обсуждал наши стоны вместо курса биткоина.

Когда они ввалились в свой гараж, Катя первым делом сорвала с себя одежду, швырнув сапоги в угол, где стояли пустые канистры. В красном свете гирлянды, которая работала здесь круглогодично, ее тело казалось ожившим пламенем.

– Поставь «Лирику»… – попросила она, запрыгивая на капот «девятки». – Но ту, концертную, где гитара рвет душу.

В этот вечер в ГСК «Ядреный» не было слышно сверчков. Был слышен только надрывный голос Хоя и ритмичные удары по металлу капота. Катя выгибалась, вцепляясь пальцами в плечи Олега, и в каждом ее движении была вся мощь и вся нежность этого города, который никогда не сдается.

– Я люблю тебя, Правый Берег… – шептала она в экстазе, когда музыка достигла финала. – Но только попробуй завтра не опохмелить!

Над Воронежем вставала душная июльская ночь. Город затихал, но в одном маленьком гараже жизнь только начиналась – ядреная, хмельная и бесконечная, как песни великого Юры.

*

Август в Воронеже плавился, как брошенный на асфальт медиатор. В боксе №35 ГСК «Ядреный» стоял такой аромат брожения и азарта, что мухи на лету исполняли мертвую петлю. Катя, облаченная в одни лишь сетчатые колготки и безразмерную мужскую рубашку, завязанную узлом под самой грудью, колдовала над медным змеевиком.

Когда из динамиков грянули «Самогонщики», она пустилась в пляс, призывно помахивая Олегу рукой.

– Слышь, Олег, нах. Вот это я понимаю – бизнес-план на века! – Катя хохотнула, лихо закинув руки за голову. – Юрич тут не просто про выпивку спел, он воспел «Самогонщик корпорейшн» как символ нашей непобедимости. Это же гимн импортозамещения, за тридцать лет до того, как это стало мейнстримом!

Она подошла к нему вплотную, обдав запахом горячего сахара и свежей полыни. Олег невольно засмотрелся на ее небритые подмышки – в лучах света они золотились, как ковыль в степи под Рамонью.

– Смотри, какая страсть в этих строчках: «Мы гоним! Мы гоним!» – Катя прикусила губу, хищно прищурившись. – Это же ритм самой жизни, Олег. Это как пульсация вен под кожей, когда ты понимаешь, что система хочет тебя оштрафовать на кусок, а ты ей в ответ – свекольный первач! Сегодня, когда за паленый виски просят почку, мы с тобой – короли Левого Берега. Свой суррогат, он ведь как первая любовь – бьет в голову и заставляет коленки дрожать.

Она прижалась к нему, и Олег почувствовал жар ее лысой головы, пахнущей летним зноем.

– «Борьба за трезвость нам приносит только барыши»… Гениально! Пока правый берег давится смузи из сельдерея, мы тут устраиваем «самогонный сейшн». Понимаешь, Олег, в этом и есть скрытый драматизм процесса: когда из мутной жижи и старой свеклы рождается чистая, как слеза вурдалака, энергия. Это же акт сотворения мира в отдельно взятой канистре!

Катя выудила из-под верстака запотевшую банку и плеснула в две алюминиевые кружки.

– «Филя, ну не будь скотом, не сиди с раскрытым ртом»! – подколола она Олега цитатой из другой песни. – Пей за «Корпорейшн»! Пока у нас есть дрожжи и воля к победе, мы на ветер деньги не бросим. Давай, за наше «Натуральное хозяйство»! Чтобы текло густо, а вставляло ядрено. Гоним, Олег, гоним до самого утра!

*

Сентябрь навалился на Воронеж внезапно, как похмелье после Дня города. Золото на деревьях в парке «Алые Паруса» выглядело как дорогая инкрустация на деке старой гитары, а воздух стал прозрачным и колючим, словно свежеоткупоренная «Зубровка».

Катя стояла на балконе своей хрущевки, одетая лишь в безразмерную футболку Олега с надписью «Все идет по плану» и кружевные чулки, которые она хранила для «особых тектонических случаев». В руках она сжимала граненый стакан с мутной жидкостью.

– Слышь, Олег, – она обернулась, и ее глаза в утреннем свете казались опасно-зелеными. – Осень – это время хоевских баллад. Пора переходить с бодрого панка на тяжелую меланхолию с градусом не ниже сорока.

Она подошла к нему, бесшумно ступая по скрипучему паркету. Этот паркет был уже почти историческим памятником, но Катю волновала только текущая акустика. Она поставила стакан на тумбочку, прямо на стопку кассет, и медленно, с расстановкой, начала стягивать футболку через голову.

– Знаешь, в чем секрет «Сектора» осенью? – прошептала она, прижимаясь к его груди прохладной кожей. – В том, что под «Туман» обниматься теплее. А под «Пора домой» – осознавать, что тебе никуда не надо, потому что твой дом – здесь, между Левым Берегом и моими коленками.

Она потянула его на кровать, которая ответила им знакомым скрипом, идеально попадающим в ритм вступления к «Святой войне». Катя была ненасытна, как воронежские черноземы в сезон дождей. Ее руки, пахнущие яблочным жмыхом и табаком, блуждали по телу Олега, находя те самые «аккорды», от которых у него перехватывало дыхание.

– Сегодня не будет вина, – выдохнула она, прикусывая его губу. – Сегодня будет только чистая энергия. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня так, как Хой чувствовал свою гитару в девяносто девятом – на грани разрыва струн.

В какой-то момент из старой колонки, оставленной включенной на подоконнике, донеслись первые такты «Ночи страха». Ритм ускорился. Катя выгибалась, и ее татуировки в полумраке комнаты казались ожившими тенями древних панк-богов. Мир мог обсуждать колонизацию Марса, но здесь, в Воронеже, колонизировали только сердца – огнем, спиртом и искренностью.

– О-о-о-о… заебцом… – Катя вцепилась ногтями в его спину, оставляя следы, похожие на нотный стан. – Юра… если ты слышишь… мы все еще в «Секторе»!