Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 10)

Катя хищно улыбнулась и ткнула пальцем в сторону динамика:

– А этот «рахитовый кусток»? Это же метафора всей нашей индустриальной зоны! Нас пугали, что волчок утащит в лесок, а на деле – мы сами стали этими волчками. Юра спел: «Из тела вырвет мяса клок, на луну завоет рок». Это же, наверное, описание его самого первого концерта!

Она подошла к Олегу и заглянула ему в глаза:

– Сегодня люди платят бешеные бабки психологам, чтобы те проработали их детские травмы. А Юрич предлагал рецепт проще: женись поскорей, спи у стены и врубай панк-рок на всю катушку. Страх не надо лечить, его надо сублимировать в басы! Если тебе снится волчок – значит, пора брать бобровскую гитару и выть вместе с ним.

Катя схватила банку «Июньского детонатора» и салютовала потолку.

– Спокойной ночи, малыши! – проорала она. – Спите крепко, пока мы не завели мотор. Эта песня о том, что наши кошмары – это наше топливо. Не бойся кусаться за бочок, Олег, в этом городе по-другому не выжить. Погнали, «Ява» ждет, а волчки уже наточили зубы!

*

Лето в Воронеже решило окончательно сбросить тормоза: все цвело так яростно, будто завтра этот город собрались объявить столицей Вселенной. Катя сидела на старом кухонном столе, вынесенном во двор ГСК, и с азартом терзала бобровскую гитару под ритм «Травушки». Когда в колонках Хой проорал про «грудь ядреную», она вскочила, расправила плечи и захохотала на весь Левый Берег.

– Слышь, Олег! Вот она – наша космическая программа, собранная из навоза и ракетного топлива! – Катя азартно закинула руки за голову. В лучах июньского солнца ее лысина сияла, как свежевымытый иллюминатор, а густые «левобережные» подмышки выглядели как символ неисчерпаемого плодородия этого чернозема. – Ты вслушайся в этот замес: «Семьдесят лет – полет нормальный», а следом – частушки про свиноферму! Это же чистый, неразбавленный киберпанк по-воронежски!

Она спрыгнула со стола, и ее тельняшка натянулась, подчеркивая ту самую ядреность, о которой орал Юрич:

– Ты посмотри, какой здесь эротизм труда и страсти! «Я в колхозе боевая, боевая-смелая…» Это же про меня, Олег! В 21 веке «боевая» – это не та, что норму на свекле дает, а та, что может и звук нарулить, и «девятку» перебрать, и вражину монтировкой угостить. А «у тебя три трудодня»? Это же идеальный фильтр для мужиков! Юрич знал: панк-рок – это для тех, кто в работе первый, кто пашет в забой, а не просто по задворкам ходит.

Катя хищно прищурилась, прикусив губу, и подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом цветущей акации и горячего металла.

– «Ой ты, грудь моя ядреная!» – она ударила себя кулаком в грудину так, что гулко отозвалось. – Это же гимн нашей витальности! Пока мажоры с правого берега качают губы и ресницы, мы тут качаем басы и веру в то, что «Америку догоним». И плевать, что КПСС давно нет – у нас сегодня своя партия, партия ГСК «Ядреный», и мы ее успехами в труде радовать будем каждый божий день!

Она схватила Олега за воротник, и ее лысый лоб уперся в его переносицу:

– «Кто ребят наших полюбит – все равно мы отобьем!» Слышишь? Это же про нашу верность Левому Берегу. Мы по-воронежски поем и по-воронежски живем. Если кто-то сунется на нашу территорию со своим пластмассовым миром – мы его в пыль сотрем этими частушками!

Катя выхватила банку «Июньского детонатора» и салютовала пролетающей в небе птице:

– Полет нормальный, Олег! Семьдесят лет, восемьдесят, сто – мы всегда будем такими: лысыми, ядреными и поющими про травушку под рев дизельного мотора! Наливай, ударница требует дозаправки! Погнали за металлоломом, Олег, коммунизм сам себя не построит!

*

Июль в Воронеже выдался таким знойным, что асфальт на дамбе плавился, как дешевый сырок под зажигалкой. Катя, в своих неизменных рваных шортах, которые в этом сезоне стали еще короче, задумчиво разглядывала горизонт.

– Слушай, Правый Берег, – она обернулась к Олегу, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, на которой красовался свежий след от машинного масла. – В городе дышать нечем. Пора проверить, как там поживает сельский кайф. Едем в деревню. Там у деда в погребе зарыта «капсула времени» – пятилитровая бутыль первача, настоянного на зверобое и дедовских байках про то, как он под «Сектор Газа» Берлин брал.

Они загрузили в «девятку» палатку, ящик минералки (исключительно для разбавления градусов) и старую гитару. Путь лежал в сторону Каширского района. Дорога петляла между подсолнухами, а из колонок на всю округу неслось «Ява, Ява! Бабка, ух, раззява!». На одном из поворотов солнечный зайчик отразился от ее затылка и ударил в лобовое стекло иномарки, на мгновение ослепив встречного водителя с правого берега.

Деревенский дом встретил их тишиной, нарушаемой только жужжанием наглых мух и скрипом колодца. Катя тут же скинула косуху и осталась в одном купальнике, на котором вместо привычных узоров были изображены черепа и скрещенные гитары.

– Сначала – дело, потом – «Лирика», – скомандовала она, вручая Олегу лопату. – Погреб завалило в прошлом году, надо откопать вход в сокровищницу.

Они работали пару часов, и когда Олег, взмокший и запыленный, наконец вытащил на свет божий ту самую бутыль, Катя издала победный клич, который наверняка услышали даже в Лисках.

Вечером, когда солнце спряталось за сад, они разожгли костер за баней. Первач оказался коварным: он пах луговыми травами и опасностью. После второй стопки мир вокруг Олега начал вибрировать в ритме бас-гитары. Катя сидела напротив, ее кожа в свете костра казалась бронзовой, а в глазах плясали искры первобытного азарта.

– Знаешь, почему стопроцентный горожанин Юра пел про деревню? – она сделала глоток прямо из горлышка и протянула бутыль ему. – Потому что здесь все по-честному. Земля, самогон и… – она сделала паузу, медленно облизнув губы, – страсть, от которой сорняки вянут.

Она встала и подошла к нему, на ходу распутывая завязки купальника. В тишине июльской ночи этот звук был громче любого аккорда.

– Ты когда-нибудь пробовал заниматься этим на сеновале под «Вечером на лавочке»? – прошептала она, прижимаясь к нему всем своим горячим, пахнущим полынью телом.

Олег только успел подумать, что его жизнь окончательно превратилась в лучший альбом группы, как Катя потянула его в сторону старого сарая. В эту ночь сверчки пели громче обычного, а над Воронежской областью плыла огромная луна, словно одобрительно подмигивая всем колхозным панкам этой земли.

– Это определенно наш год, – выдохнула Катя в темноте сеновала.

И где-то вдалеке, словно эхо, прозвучал знакомый хриплый голос, благословляя их на новые подвиги в этом бесконечном лете.

*

Здесь, в Каширском районе, среди заброшенных домов и лопухов в рост человека, время замерло где-то в эпохе развитого панк-рока. Катя, взобравшись на остов ржавого комбайна, с хищным восторгом слушала «Сельский туалет». Когда Хой запел про «бульки на поверхности», она со смехом едва не скатилась в заросли крапивы.

– Слышь, Олег, нах! Вот он – истинный триллер нашего черноземного «Сектора», куда покруче любого Стивена Кинга! – Катя спрыгнула на землю, и ее идеально гладкая лысина азартно блеснула в закатных лучах. Она лихо закинула руки за голову, и ее густые «панк-заросли» подмышками в этом знойном мареве выглядели как символ той самой дикой природы, которая всегда берет свое через гнилые доски. – Юрич тут выдал гениальный хоррор о том, как опасно повышать кругозор, когда под тобой бездна!

Она принялась мерить пятачок перед комбайном пружинистыми шагами, азартно жестикулируя:

– Ты зацени этот фатальный эротизм момента! Тетка увлеклась романом, вибрировала от страсти, и – бах! – «башкою вниз». Сегодня люди тонут в информационном дерьме в соцсетях, а Хой пел про вполне реальное. Это же манифест безопасности, Правый Берег! Если муж «пузыри пускает из жопы» и не чинит доски тыщу лет, то романтика неизбежно закончится похлюпыванием в выгребной яме.

Катя подошла к Олегу вплотную, обдав его запахом лета и дедовского самогона.

– «Нет ужасней и смешнее смерти на всем белом свете»… Боже, Юра – бог черного юмора! – она расхохоталась. – Он знал: в нашем мире прогнивший сортир опаснее всех вурдалаков вместе взятых. Это гимн бытовому марафету. Мораль-то какая ядреная: хочешь читать романы в тишине – проверь балку, иначе пизданешься так, что только ноги торчать будут!

Она перехватила бобровскую гитару и выдала тот самый бодрый, почти праздничный рифф «Туалет!»:

– Пей за новые туалеты, Олег! Чтобы сверкали на солнце и балки не трещали. Мы в «Ядреном» тоже за чистоту – звука и помыслов. А-а-ай!

*

На следующий день деревня под Каширским подверглась настоящему тропическому ливню. Гром грохотал так, будто Хой устроил на небесах саундчек, а молнии разрезали небо в такт соло-гитаре из «Плуги-вуги».

– В баню! – скомандовала Катя, хватая Олега за руку. – Там у деда предбанник – настоящий филиал ДК Карла Маркса конца восьмидесятых!

В предбаннике пахло сушеным веником, старой кожей и тем самым «первачом», который они предусмотрительно прихватили с собой. Катя, мокрая насквозь, стянула с себя остатки купальника. Капли воды стекали по ее татуировкам, заставляя «Ядрену вошь» на бедре казаться почти живой.

– Слышь, Олег, нах, – она плеснула самогона в две жестяные кружки. – Во всем мире виртуальная реальность и метавселенные, а у нас здесь – метафизика! Чистый продукт и голая правда.