Леонид Карпов – Девчонка с Сектора Газа: панк-рок-роман (страница 7)

Она подошла к нему, пошатываясь от усталости и выпитого накануне «Адского коктейля» (смесь домашнего вина и светлого пива «Воронежское»). Она села к нему на колени, и рубашка предательски распахнулась, открывая вид на татуировку в виде скрипичного ключа, плавно переходящего в колючую проволоку.

– Ты теперь мой личный «колхозный панк», – прошептала она, запуская ледяные пальцы ему под футболку. – И я тебя никому не отдам. Даже если за тобой приедет делегация из твоего офиса с годовым бонусом.

Олег почувствовал, как его ладони сами находят путь к ее бедрам. От Кати пахло дегтярным мылом, старой кожей и тем самым мускусным ароматом свободы, который источали ее естественные, не тронутые бритвой подмышки, околдовавшие его с первого же взгляда.

– А бонус нам и не нужен, – ответил он, притягивая ее ближе. – У нас есть «Вальпургий», запас «горючки» в погребе и целый плейлист Юры, который мы еще не успели… обсудить.

Катя рассмеялась, и этот смех перешел в страстный поцелуй. В колонках в это время заиграла «Лирика». Медленные, тягучие аккорды идеально ложились на ритм их дыхания. Катя медленно расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, и ее глаза, ставшие в полумраке почти черными, заставили Олега забыть обо всем на свете.

– Сегодня мы будем слушать только медляки, – выдохнула она в его губы. – Я хочу, чтобы ты запомнил каждый аккорд этого января.

Она потянулась к выключателю, и гараж погрузился в мягкую темноту, освещаемую лишь красным огоньком усилителя. Мир продолжал куда-то спешить, строить планы и спорить о будущем. Но здесь, на Левом Берегу Воронежа, время замерло. Здесь была только Катя, вечный голос Хоя и страсть, которая грела лучше любого обогревателя.

– Эй, Правый Берег, нах, – послышалось в темноте. – А ты ведь так и не научился открывать пиво глазом. Ничего, у нас впереди еще вся жизнь. Я научу…

И под звуки затихающей гитары Воронеж окончательно погрузился в сон, зная, что его легенды в надежных руках.

*

Февраль выдал такую порцию ледяного дождя, что Левый Берег превратился в один сплошной каток. Но в гараже №35 царила атмосфера пьяного рок-н-рольного уюта. Катя выудила из-под завалов старых покрышек чехол, из которого торчал гриф с облупившейся краской. На головке грифа еще можно было разобрать гордую надпись: «ЗАО Аккорд, г. Бобров».

– Смотри, Олег, – Катя бережно обтерла деку краем косухи. – Это же не просто гитара. Это – бобровская «акустика» образца девяностых. На ней еще мой батя в общаге ВАСО пытался «Яву» подбирать, пока дед ее об шкаф не приложил.

Олег взял инструмент, и тот жалобно звякнул всеми своими пятью уцелевшими струнами:

– Кать, у нее же дека треснула так, будто по ней трактор из «Плуги-вуги» проехал. И лады стерты до самого дерева.

– В этом и соль, Правый Берег! – Катя азартно щелкнула Олега по носу. – На Fender любой мажор из Северного района сыграет, а ты попробуй выжать ядреный драйв из воронежской фанеры! Бобровская гитара – она как наш народ: ее бьют, она трескается, но продолжает выдавать такой резонанс, что у соседей штукатурка сыплется.

Она достала из кармана «семейный» ключ и начала скрежетать болтом в пятке грифа:

– Сейчас мы ее подшаманим. Настоящий звук – это не цифра, это когда ты чувствуешь вибрацию каждой щепки. Заливай «Кровь дракона» в кружки, Олег. Сегодня мы будем учить бобровскую красавицу петь голосом Хоя. Если выживем мы и она – может, даже рок-банду соберем! Ты играть-то умеешь?

«Кровью дракона» у нее называлась настойка на красном перце и клюкве, которую надо выдержать ровно месяц в канистре из-под авиационного керосина.

Катя ткнула пальцем в гриф гитары, который был прикручен к корпусу огромным ржавым болтом:

– Олег, мы с тобой только и делаем, что «Лирикой» занимаемся и «Абордаж» в теории обсуждаем. Но на одной харизме и выпивке далеко не уедешь. Я анадысь пробовала подпеть Хою, так у меня голос сорвался на втором куплете. Мы – музыкальные импотенты, Олег. Пора лечиться.

Олег, чьи пальцы теперь были вечно черными от гаражной пыли, осторожно взял инструмент:

– Кать, я по струнам последний раз в пятом классе попадал. И то – по нервам училки. Какие из нас музыканты? Мы – слушатели. Профессиональные потребители ядрености.

– А я говорю – будем играть! – Катя вскочила, и ее тень на бетонной стене сплясала дикий танец в свете пламени из печки. – 21 век на дворе! Сейчас все либо искусственное, либо нейросетью писанное. А нам нужно мясо! Настоящее, воронежское мясо.

Она достала из-под верстака засаленную тетрадку, где ее рукой были переписаны аккорды «Лирики» и «Возле дома твоего».

– Начнем с базы. Ты зажимаешь «три блатных», а я пытаюсь не орать как потерпевшая, а попадать в твой ритм.

Первые две недели их «репетиций» в ГСК «Ядреный» напоминали пытку для ушей и психики. Соседи по гаражам сначала думали, что хозяева кого-то мучают в боксе №35, а потом привыкли и просто громче включали радио.

– Не так! – Катя выхватила гитару. – Ты бьешь по струнам, как по гайке на «девятке» – с размаху и до упора. А надо… надо, чтобы гитара дышала. Смотри!

Она зажала аккорд Am, и ее пальцы, не привыкшие к стальным струнам, мгновенно покраснели. Она ударила по деке, и из старого «бобра» вырвался звук, больше похожий на стон раненого вурдалака, чем на музыку.

– Боль, Олег! – выдохнула она, и ее глаза, подведенные черным, азартно блеснули. – Юрич не ноты играл, он кишки на кулак наматывал. Нам нужно почувствовать этот скрежет.

Она присела рядом с ним на старый матрас, положив свои руки поверх его ладоней, направляя его пальцы на жестких струнах. От нее пахло дымом, дешевым табаком и той самой неистовой решимостью, которая в современном мире была дефицитом.

– Давай еще раз. «Твой звонок раздался ночью…» С первой струны, плавно. Если к весне не выучим хотя бы пять треков – я эту гитару о свою голову разобью, клянусь Машметом!

В ту ночь, под завывание метели снаружи и гул печки внутри, они впервые поймали общий ритм. Это еще не было музыкой, это был только шум. Бобровская гитара отзывалась резким, дребезжащим аккордом, но в нем было больше правды Левого Берега, чем во всех нейросетях мира.

*

Февраль продолжал выворачивать Воронеж наизнанку. Снег на Левом Берегу был серым и липким, а под ним уже проступала ядреная черноземная правда. В гаражном боксе №35 пахло бензином и чем-то неуловимо древним.

– Слышь, Олег, хватит прохлаждаться. Из офиса ты уволился, и правильно сделал. Классическая работа «с девяти до шести» – это пережиток прошлого, несовместимый с ядреным образом жизни. Но существовать на что-то надо. – Катя потерла руки. – Сегодня у нас день «ресайклинга». Современная экономика требует жертв и цветмета.

Она знала все злачные места в Левобережном районе. Пока другие искали романтику или работу, Катя искала то, что плохо лежит и что можно сдать по хорошей цене. Ее называли мастером «вторичной переработки».

– План такой: сначала едем в район ВАСО, там есть заброшенный цех, где сантехнику еще при Сталине ставили. Латунь! – Катя хищно прищурилась, и ее глаза, подведенные черным, азартно блеснули. – Потом рванем на Машмет, к «Рудгормашу». Там на свалке можно найти такое антикварное железо, что музеи обзавидуются.

Олег только крякнул. Их «девятка» была не просто машиной, а передвижным пунктом приема вторсырья. Багажник был полон монтировок, кувалд и мешков для сбора хабара.

– А я тебе говорю, Олег, – Катя похлопала по торпеде. – Это не просто бомж-тур, это чистый бизнес. На разнице в цене между латунью и алюминием мы с тобой потом можем целый ящик «Февральского измора» сварганить. Или нормальную гитару купить.

К вечеру багажник был забит до отказа. Среди ржавого железа и кусков кабеля Олег нашел старую, чугунную статуэтку пионера с горном и пачку советских значков:

– Вот, Кать, гляди. Антиквариат.

– То, что надо, – Катя довольно кивнула, выруливая в сторону единственного работающего пункта приема металлолома на улице Дорожной. – Дед-приемщик этот хлам за ценителя возьмет. Получим долю с реализации, как настоящие партнеры по «ресайклингу».

Когда они возвращались в свой бокс №35 в ГСК «Ядреный», Воронеж уже тонул в сумерках. В карманах звенели заработанные монеты, а в багажнике лежала добыча.

– Видишь, Олег? – Катя прижалась к нему, и от нее пахло бензином, металлом и воронежской зимой. – В этом мире выживает тот, кто не гнушается ничем. Мы – ядреные. Мы все переработаем. И этот город, и этот год, и даже нашу бобровскую гитару. Я для нее уже легенду придумываю, чтобы продать по цене «двушки» на Машмете.

*

Март выдался злым: ледяной ветер с водохранилища выметал из ГСК последние остатки надежды на раннюю весну. Катя сидела на капоте «девятки», рассеянно потирая лысую голову, и в сотый раз переслушивала «Сумасшедшего трупа». Когда финальное «Я пал!» захлебнулось в гитарном скрежете, она резко выключила звук:

– Слышь, Олег, нах. Вот все думают, что это просто ужастик, типа «Зловещих мертвецов» на воронежский лад. Но Юрич тут глубже копнул, прямо до самого дна выгребной ямы.

Она спрыгнула на бетон и принялась мерить гараж шагами, возбужденно размахивая руками:

– «Я – недоказанный наукой элемент!» Понимаешь? Это же про нас с тобой! Нас для официального мира не существует. Мы не вписываемся в их цифровые графики, в их «умные дома» и стерильные офисы. Мы – аномалия Левого Берега. Ученые из ВГУ могут сколько угодно диссертации писать, но они никогда не поймут, как можно жить в фанерном ящике, питаться драйвом и чувствовать себя королями Вселенной, прыгая в грязную лужу.